Четыре минуты с театром

Ведущая: Ксения Ларина. Автор-исполнитель Вениамин Смехов.

Глухим басом усталого мудреца с обязательной усмешкой в глубине разноцветных глаз и с непослушной прямой темной челкой, спадающей на упрямый лоб, глухим обаятельным басом он общается с миром низких потолков и душных световых занавесов, с миром издерганного города, с миром ревущих очередей и чернильных номерков на потных ладонях. Он опирается на толстую трость, глубоко вдавливаясь в огромное темное кресло, смотрит исподлобья и медленно роняет классические слова, ставшие неотъемлемой частью воздуха, которым мы дышим, воздуха, спертого и влажного от дымящихся в нем удивлений и потрясений.

Мы были в восхищении, мы смотрели «Мастера и Маргариту» на Таганке. Нам повезло — мы это увидели. Воланд — та роль, которая подарила Вениамину Смехову вторую жизнь. Он живет ею до сих пор, живет в лучах ее воспоминаний и открытий. От спектакля осталась легенда, как, впрочем, и о самом театре, о его главном режиссере и его главных актерах. Остались в памяти предков и размашистый маятник часов, и хор плакальщиц, и собака, и кресло Понтия Пилата, и обнаженная спина Маргариты, и кудрявый Дыховичный в надтреснутом пенсне, и жующий белую мышку Бегемот, и идеальная фигура Геллы в черном раздельном купальнике, и безумный вальс, и летящие контрамарки, и кружевные панталоны доверчивых девиц, и властный голос Семплиярова откуда-то с колосников, — все в прошлом.

Смехов на Таганке — это и трифоновская густая проза, и шерстяной Клавдий с роскошной шевелюрой, в которую с таким наслаждением впивались женские руки, и многое другое, что являлось частью таганского мифологизированного братства, отличного от братства, например, «Современника», с его непременным уставом и лукавым демократизмом. Таганка — это режим абсолютной монархии, где путь от авансцены до расписных стен главного кабинета мог преодолеть не каждый.

Смехов на Таганке — это и Барон в попытке Анатолия Эфроса оседлать строптивую любимовскую труппу, Барон, ерничащий и плутоватый. Бунтарь с оглядкой, смесь Турбина с Беликовым. Он мерил огромными шагами пустую новую сцену, и всем мешал, специально, упрямо, как истеричный ребенок. В отчаянье и ушел из театра в другую жизнь, оказавшейся куда короче предыдущей. Ушел в «Современник», вместе с Филатовым и Шаповаловым. Тот период не любят вспоминать все трое. Именно тогда появилось в журнале «Театр» смеховское эссе «Скрипка Мастера» — эссе, наделавшее много шума в интеллигентских кругах. Вообще в те поры он больше ощущал себя писателем, о чем напомнил в странном спектакле «Современника» под названием «Дилетант».

Смехов после Таганки — это вольный стрелок, достигший, по его мнению, абсолютных высот в мастерстве писателя, артиста, режиссера, чтеца, драматурга, телеведущего и гражданина мира. Он не принадлежит никому, ни на кого не молится и ни от кого не зависит. Выглядит хорошо. Много думает, много читает. Иногда посещает родину, и в каждый свой приезд смотрит на разложившийся город исподлобья и знакомым, глухим басом задает один и тот же вопрос: «А скажи-ка мне, любезный Фагот, как, по — твоему, ведь московское народонаселение значительно изменилось?»

«Эхо Москвы»,
5 ноября 2000 г.