Вениамин Смехов: «Губенко затеял лагерную потасовку»

Известный артист вспоминает скандальную историю Театра на Таганке.

«Мое имя хорошо вписалось в афишу...»

— Вениамин Борисович, что вас привело в Петербург?

— Здесь много приятных для меня теней — тени гастролей Театра на Таганке, тени ушедших энергий, связанные со съемками, с концертами, встречами, тени незабываемых людей, с которыми довелось здесь встречаться. Мой нынешний приезд связан в том числе и с тем, что в день рождения Александра Володина я побывал в арт-подвале «Бродячая собака» и встретился с такими же, как я, почитателями творчества прекрасного поэта-драматурга. Но началась моя «питерская неделя» выступлением в Капелле с темиркановским оркестром и дирижером Николаем Алексеевым. Это счастливое «бракосочетание» слова и классической музыки. Вообще, в последнее время часто выступаю в литературно-музыкальных программах. Конечно же, я воспользовался приглашением Филармонии, чтобы в очередной раз получить возможность наслаждаться Петербургом в такую жестокую и очень красивую погоду. Но с Питером я расстаюсь не надолго. 24 февраля вместе с женой приеду в Гатчину для участия в фестивале «Литература и кино». Там будет показан фильм Галины Евтушенко, где мы с Оксаной Мысиной озвучивали переписку Николая Эрдмана с Ангелиной Степановой.

— Каково ваше впечатление от сотрудничества с театром «Русская антреприза» имени Андрея Миронова?

— С художественным руководителем театра Рудольфом Фурмановым меня свел Миша Боярский. Хотя самого Фурманова знаю давно, много слышал о нем от Андрея Миронова, который был моим «младшекурсником». Рудольф бывал у меня на репетициях в Театре имени Комиссаржевской, когда я ставил там «Горячее сердце» (к сожалению, один из наименее удачных моих режиссерских опусов). Поэтому совершенно естественно, что однажды я доложен был поскользнуться около входа в этот театр — оригинальное дитя перестройки с причудами собственного дизайна и невероятным энтузиазмом руководителя. Тем более мое имя хорошо вписалось в афишу, и получилось такое название — «Бене-Веняфис». Вообще, я любитель каламбуров. Кстати, моя последняя книжка называется «Эйфоризмы» и была издана в Питере в издательстве «Ретро». Она сшита из всяких каламбуров «смехова-сквозь-слезова».

— У вас с детства появилась склонность к литературе?

— Больше всего мне хотелось стать либо журналистом, либо писателем, либо преподавателем литературы. Но начало было актерское. А в институте проявлялась страсть и к режиссуре, и к литературе. Все эти три составляющие догоняли и обгоняли друг друга. Потом все пригодилось в Театре на Таганке, так как школа Юрия Любимова — это школа соавторства всех компонентов театра и соавторства вокруг него.

— Когда же тогда в вас вселился актерский «микроб"?

— На этот вопрос я не могу ответить до конца, потому что все лучшее в нас труднообъяснимо. Невозможно объяснить, как такой застенчивый парень, каковым я был, оказался на сцене. Потом то ли случайно, то ли спровоцированно, то ли сойдя с небес, в моей жизни появилась Таганка. Без этого театра, без Любимова, вполне возможно, я забросил бы актерское дело и полностью бы ушел в литературу. Но уйти из этого театра было невозможно. Я там появился еще в долегендарное время, связанное с приходом Юрия Любимова. Но судьбе было угодно, чтобы именно тогда произошла моя встреча с Петром Фоменко, который на всю жизнь остался моим любимым режиссером, другом и учителем. А один раз он даже сыграл главную роль в моем телеспектакле «Джентльмены из конгресса» в партнерстве с Инной Ульяновой.

«Раскол Таганки «предсказал» Пушкин»

— В жизни Театра на Таганке бывали разные периоды — и яркого расцвета, и гонений со стороны властей. Насколько правдив фильм Леонида Филатова «Сукины дети», чего там больше — художественного вымысла или жизненных реалий?

— Там почти нет репортажной кальки, а есть параллельные ассоциации. Успех идеи режиссера состоит как раз в том, что Филатов не был привязан к конкретным реалиям. А вообще, это универсальная тема, универсальное отображение «закулисного космоса», страстей, интриг, чертовщины и сакральности театра.

— Тем не менее те параллельные ассоциации, о которых вы сказали, связываются именно с Таганкой и именно с Любимовым. После вынужденной эмиграции в театр был назначен Анатолий Эфрос, который вскоре умер, и пошли разговоры, что Таганка его погубила.

— Юрий Любимов и Анатолий Эфрос — два великих режиссера, которые в истории останутся на вершине театрального Олимпа, но которых режим, существовавший в стране, попытался столкнуть и, к сожалению, смог это сделать. Это абсолютная ложь, что Эфроса сгубили артисты Таганки. Просто мы были вынуждены реагировать на варварское насилие властей, которые секретно от нас захотели лишить «отца» и навязать «отчима». Тогда это так воспринималось. Ведь само слово «Любимов» было вычеркнуто отовсюду, спектакли, им поставленные, шли без фамилии режиссера. Но гражданские условия существования в Советской стране несопоставимы и не сопрягаемы с уровнями в искусстве. Есть потрясающие слова у Пушкина, который как будто наперед рассказал все, в том числе и об этой истории:
«Пока не требует поэта
К священной жертве Аполлон... — и дальше —
И меж детей ничтожных мира,
Быть может, всех ничтожней он...».

— После возвращения Любимова Таганка раскололась. Одни остались с Юрием Петровичем, другие подались в «Содружество актеров Таганки». Чем это можно объяснить?

— Я уже тогда много разъезжал и ставил спектакли. В перерыве между командировками оказался в Москве и попал на это странное судилище, где нужно было спасать покой родного дома. Наш бывший товарищ, замечательный актер и режиссер Николай Губенко затеял лагерную потасовку, воспользовавшись слабыми струнами актерского коллектива и спровоцировав тем самым полуколлективный уход на другую половину театра. Я, естественно, тогда поддерживал Любимова и выступал в защиту справедливости. А так называемое «Содружество», увы, больше напоминает «совражество».

— Но ведь именно Губенко, будучи министром культуры СССР, способствовал возвращению Любимова на Родину.

— Да, и много говорил об уникальности любимовского почерка и любимовской школы. В этом и весь парадокс. Это была прекрасная и благородная акция со стороны Николая Николаевича, светлая сторона его жизни. А потом появилась тень, как у Шварца. Может быть, оттого, что Губенко не выдержал соблазнов номенклатурными прелестями.

«Принадлежу сам себе...»

— А вы стали свободным художником?

— Да, принадлежу сам себе и работаю по своему усмотрению. В последнее время мое основное занятие — актерская работа у микрофона, или звуковой театр. Хотя я и раньше этим занимался. Если говорить о кино, то даже не знаю, где было интереснее — в кадре или за кадром. Нынче сотрудничаю с издательским домом «Союз», при котором имеется студия «Книга вслух». Там выпущено уже более десятка книг в моем исполнении.

— Над чтецкими программами работаете самостоятельно или кто-то их режиссирует?

— Самостоятельно. Это такой особенный жанр, который трудно режиссировать. В моих программах в центре находится поэзия, а вокруг рассказы и импровизации на тему автора и времени. Это театр одного актера, который к тому же и литератор.

Беседовал Константин Глушенков.

«Невское время» No 030
21 февраля 2007 г.