Вениамин Смехов: «Люди искусства живут в системе вопрекизма»

Знаменитый актер и режиссер сегодня ставит драматические и оперные спектакли в Германии, Франции, Израиле, Америке и преподает актерское мастерство в университетах США. Но основным местом его работы остается Москва. Здесь выходят его воспоминания, аудиокниги. В Москве он ставит спектакли и выступает на поэтических вечерах, а в Театре на Таганке сыграл самые легендарные свои роли.

— Вениамин Борисович, уже более 10 лет вы не появляетесь на сцене Таганки, но сохранили к ней теплое отношение...

— Это естественно. Поскольку Таганка меня вспоила, вскормила, отравила, осчастливила и совершенно незаслуженно наградила всем, о чем только может мечтать актер. То есть блистательной режиссурой, замечательными партнерами, незабываемым и необъяснимым зрителем и годами борьбы и тяжбы с идеологическим режимом. После мамы и папы следующим номером у меня шла Таганка. Другое дело, что теперь это символическое место моей работы, я там зритель. Не пропускаю ни одной премьеры у Юрия Петровича Любимова. Это необыкновенный человек — человек эпохи. И я счастлив в его кабинете выпивать за его здоровье и за здоровье моих товарищей.

— Ваши спектакли идут на разных московских площадках. Но вы ведь ставите и в провинции?

— Я с великим удовольствием делаю это в сибирском городе Омске. Там есть «Пятый театр», все более и более любимый Сибирью. Когда я поставил в нем спектакль «Красавец-мужчина» — это довольно трудная комедия, одна из последних у Островского, — то весь год пьеса шла 4 — 5 раз в месяц, и зрители даже попросили сыграть ее после закрытия сезона.

— Как вам кажется, провинциальный зритель отличается от столичного?

— В Омске он деликатнее. Вообще то, что называют сибирским характером, — отдельная тема. Это касается и обхождения внутри театра, и бытовых проявлений. Скажем, такого хорошего буфета в театрах в Москве я не видел.

— Бытует мнение, что самые талантливые актеры играют все-таки в столичных театрах. Вы с этим согласны?

— Нестоличные не так популярны, у них нет возможности заработать, проявить себя в кино, на телевидении, на эстраде. Омским актерам не повезло быть в Москве, но мне повезло с ними. Они не хуже московских. Что касается расхожего мнения, то, когда люди сидят в одной деревне и не выезжают за черту своей оседлости по причине лени или невозможности и считают, что их деревня это и есть Нью-Йорк или Москва, ну, так они имеют право на это. Я много ездил по России как актер и просто путешественник. И, побывав в Нижнем Новгороде, Самаре, Казани и Омске, утешился тем, что Россия, слава богу, это не только Москва. А скорее всего Москва — это совсем не Россия. Это мегаполис, задравший нос оттого, что у него «роллс-ройсов» на душу населения больше, чем у самого «Роллс Ройса».

— Провинция — понятие эстетическое?

— Сразу после театрального училища я поступил в Куйбышевский театр драмы и комедии — вполне столичный, а Драма и комедия в Москве оказалась глубоко провинциальным учреждением. Потом в Драму и комедию пришел Юрий Любимов, и началась Таганка. Нет разницы в местоположении. Есть разница в отношениях людей.

— Вы разделяете мнение многих ваших коллег, что для культуры сейчас суровое время?

— Бывает, что при слове «Пушкин» молодежь пожимает плечами: кажется, он написал «Тараса Бульбу»... Но это массовая культура. Сегодня она предпочитает Максима Галкина и Аллу Пугачеву. Значит, такое время. Как у Вознесенского: «Какое время на дворе — таков мессия». Это про Россию. Каждый народ заслуживает не только свое правительство, но и своих кумиров. Конечно, у нас уже крепко поменялись все ценности и на место поэзии и искусства театра вышли эстрада и всякого рода веселые телепрограммы.

— Сегодня нет места вечным ценностям?

— К счастью, дух созидательный — наперекорный дух — все равно существует. Независимо ни от чего. Люди искусства живут в системе вопрекизма — этот термин придумал Петр Фоменко. Почему в России выживают таланты — никто объяснить не может. Почему Михаил Жванецкий — а это талант по гоголевскому разряду — собирает полные залы? Вот такие парадоксы.

— Не секрет, что в последнюю четверть века для большинства зрителей вы благородный и мудрый Атос. А в жизни вы похожи на полюбившегося всем героя фильма?

— По моему мнению, абсолютно не похож. Это Миша Боярский — настоящий д'Артаньян. Такое впечатление, что Дюма с него списал этот образ. Хотя в жизни Миша мудрец, печальник и музыкант. Кстати, Миша Боярский уверен, что Атос — это горький пьяница и убийца. Представьте, это соответствует тому, что написал Дюма. Атос у него абсолютно беспощадный человек. Какой может быть романтический флер у реального Атоса? Я, конечно, сыграл его совершенно иначе.

— Фильм часто идет по телевидению. Вам это приятно?

— Если учесть, что выглядим мы все моложе и скачем все увереннее, и лошади играют все жизненнее, то, конечно, это хорошие новости. Но приятнее всего то, что режиссер «Мушкетеров» Юнгвальд-Хилькевич нашел спонсоров и снял-таки продолжения культового фильма. Надеюсь, что зрители не разочарованы, хотя бы потому, что играют там многие из прежних актеров.

— И на сцене, и на съемочной площадке вы всегда в окружении актрис. На Таганке играли только первые красавицы?

— «Все богини, как поганки, перед бабами с Таганки!» В свое время эти слова написал Андрей Вознесенский на стене кабинета Любимова. Но мне так не казалось. Может, потому, что еще в театральном училище я положил себе за святое правило не увлекаться актрисами и не жениться на них.

— Интересно, почему?

— Понимаете, игры мне обычно хватало на сцене. И не хотелось превращать свой дом в театр. Какие-то друзья-подруги, конечно, были, но меня отпугивала обычная для актрис ситуация: создание некого виртуального образа в реальной жизни. Конечно, мужчинам-актерам это тоже свойственно, но в гораздо меньшей степени. Актерство в крови даже у тех женщин, которые не имеют никакого отношения к театру и кино. Что же тогда говорить об актрисах?

— Хотя ваша вторая жена не актриса, но познакомились вы с ней в театре?

— Галя Аксенова — специалист по истории русского кино, в частности немого. Она преподаватель, журналист, исследователь. А началось все с того, что Галя, тогда еще студентка Ленинградского театрального института, приехала в Москву на практику. Работала как стажер с Юрием Любимовым в двух спектаклях. Мы с ней разные люди, наш совместный интерес — это искусство и путешествия. Нет ни дачи, ни дома нормального, зато объездили весь мир. Правда, чаще всего эти поездки связаны с работой.

— Не боитесь переплетать личные отношения с деловыми?

— Когда я ставил «Две сестры» во Франции — это спектакль по переписке Лили Брик и Эльзы Триоле, — то Галя, которая знает французский, была завлитом. В университете Атланты она читала курс по кино. Жена — мой лучший советчик.

— Правда, что многие в киношном и театральном мире осудили вас после того, как вы женились во второй раз?

— Галя, когда мы с ней познакомились, тоже была замужем. Мы одновременно ушли из своих прежних семей. И хотя за этим стояла любовь, не все правильно восприняли наш поступок. Даже некоторые из самых близких нам людей сочли его опрометчивым и неправильным.

— Дочери на вас обиделись?

— Они не захотели меня понять и до сих пор, спустя 20 лет, считают, что я отнял у них какой-то семейный очаг. Хотя в то время старшая из них — Лена — уже ушла в студентки, а Алика заканчивала школу. Людям свойственно ошибаться в оценках того или иного времени. И взрослым, и уж тем более детям.

— Вы с ними сейчас общаетесь?

— С огромным удовольствием, и с дочками, и с внуками. Поэтому моя левая рука лежит на высокой голове Лени Смехова — сына Лены Смеховой, а правая — на хрупких головах красавцев-разгильдяев Артемки и Макара Смеховых — сыновей Алики. Артемке исполнилось девять, а Макару в ноябре стукнет два. Они всегда приглашают меня на дни рождения. И если я в это время в Москве, то бегу сломя голову, откладывая все остальное на потом. А как же? Кстати, там я обычно встречаюсь и со своей первой женой. Собираемся все вместе, и это бывает, к счастью, мир, который, возможно, и худой, но все-таки лучше ссоры.

— Много лет вы ведете личный дневник, а что в него записываете?

— Только хорошее. Если я не могу не занести сегодняшний день в свою тетрадку — значит, заношу. Потом я теряю какие-то тетрадки, что-то лежит в архиве очень долго, что-то печатается и выходит. Но я предупреждаю и читателя, и себя, что опубликованные дневники — это уже не дневники. Потому что дневник — это памятка. В грустный день я достаю какой-нибудь 1990-лохматый год, погружаюсь в него и счастлив.

— А мемуары для вас — еще один способ творческой реализации?

— Я пишу их, по-моему, с рождения. Мне нравится жанр литературного портрета. Так, у книги «Театр моей памяти», куда, естественно, вошел «Портрет Юрия Любимова», было уже три или даже четыре переиздания. Много еще хотелось бы написать. В честь и во славу Булата Окуджавы, Юрия Никулина, Зиновия Гердта... Это не только литературный промысел, но и желание поблагодарить тех, кто рядом.

Евгения Ульченко.
«Московская правда», 15.08.2009 г.