Встреча с Воландом
Первая глава «Мастера и Маргариты» называется «Никогда не разговаривайте с неизвестными». Памятуя об этом совете, наш осторожный корреспондент решил поговорить с известным — и даже очень известным — артистом Вениамином Смеховым, исполнителем роли Воланда в спектакле Театра на Таганке.
— Вениамин Борисович, чуть перефразируя Булгакова: кто надоумил театр поставить спектакль на такую странную тему?
— Знаете, странным было бы, если бы у нас не было такого спектакля. Литературный театр, проза и поэзия на сцене (причем проза и поэзия «первой свежести») — это законная любимовская территория. Не случайно Таганка притягивала к себе хороших писателей: здесь всегда был и вкус к слову, и противостояние официозу. Так что булгаковский «Мастер» — это была «наше» вещь.
Когда в 1967 году впервые был опубликован роман, Любимов сразу схватился за идею спектакля. Он сразу схватился — ему сразу и запретили. В музее театра сохранились письма Любимова Фурцевой и другим «управляющим» советской культуры с просьбой разрешить постановку примерно в семьдесят втором году он предпринял вторую попытку. Приближалось десятилетие театра, и Юрий Петрович по всем законам межведомственной речи начал говорить начальству о необходимости постановки к юбилею программного спектакля «таганской школы». Начальство было не против программного спектакля, но кандидатура Булгакова у них не прошла. «Давайте вместе забудем, что это антисоветчина», — как бы предлагал Любимов. «Не можем», — честно отвечало начальство. Такой вот был диалог в подтексте. Но, видимо, Бог троицу действительно любит, потому что в 1975 году «Мастера» все-таки разрешили к постановке.
— «Ну что ж, люди как люди... и милосердие иногда стучится в их сердца...»
— Да, но разрешили очень оригинальным способом — не выделив под эту затею ни копейки денег...
— Негуманно требовать от Советской власти, чтобы она финансировала антисоветский спектакль.
— Ну какие там требования — и на том спасибо! Тем более что в театре на этих же условиях уже лежал эрдмановский «Самоубийца». Это такая форма удушения была: «Делайте бесплатно». В расчете на в общем-то справедливое соображение, что бесплатных костюмов и декораций не бывает. Но тогда же, в семьдесят пятом, в буфете театра состоялась читка пьесы... Ее написали для нас ныне покойный Владимир Дьячин вместе с Любимовым. Это была едва ли не самая удачная из инсценировок театра. Удалось соединить все нити романа, причем соединить компактно, не растянув действо, как в старом китайском театре, на пять вечеров. Получился театральный эквивалент великой прозы, и можно было начинать репетиции.
— Без декораций, без костюмов?
— Ну почему же...
И Смехов рассказал мне удивительную историю...
«Одна из французских королев, жившая в ХVI веке, — говорил Коровьев, — надо полагать, очень изумилась бы, если бы кто-нибудь сказал ей, что ее прелестную прапрапраправнучку я по прошествии многих лет буду вести под руку в Москве...». Думаю, не меньше изумился бы один французский комедиограф, живший в XVII веке, если бы кто-нибудь сказал ему, что попрошествии многих лет в Москве актеры некоего театра сыграют в декорации его «Тартюфа» совсем другой спектакль другого автора. А если бы Мольер еще узнал, что автор этот, Михаил Афанасьевич Булгаков, написал о ней книгу... Нет, тут уж без чертовщины не обошлось!
Воистину «есть вещи, в которых совершенно недействительны ни сословные перегородки, ни даже границы между государствами», — как справедливо замечал тот же глумливый регент-переводчик. На выручку не поставленному на государственное довольствие Булгакову, кроме Мольера, пришли Вильям Шекспир и Ежи Ставинский, Сергей Есенин и Владимир Маяковский. Знаменитый занавес из «Гамлета», огромный маятник из «Час пик», кубы из «Послушайте!» и плаха из «Пугачева» стали вместе с золоченой рамой из «Тартюфа» декорацией булгаковского «Мастера» в Театре на Таганке. В ней спектакль играется и сегодня.
— Это очень советская история, — подытожил Вениамин Смехов. Он сидит напротив меня, уже в черном костюме Воланда. Скоро третий звонок, но еще есть немного времени повспоминать.
— Это так по-нашему: из плохого сделать хорошее, из ситуации запретов выйти более свободными, чем те, кто на свободе, выплыть — не благодаря, а вопреки! Собранные из разных спектаклей метафоры нашего художника Давида Боровского точно «легли» на булгаковский роман, создали какое-то совсем новое пространство.
Первый акт репетировали актер и режиссер нашего театра Александр Вилькин (репетировал, к слову, замечательно); потом к режиссерскому столику вышел Любимов. Я прилетел со съемок из Свердловска на третью, кажется, репетицию — через 12 лет после «Доброго человека из Сезуана» снова зашлось от волнения сердце: это была та полузабытая, студийная атмосфера, эйфория общего дела. Булгаковский роман вернул нам молодость, как крем Азазелло.
— Личный вопрос. Что вы почувствовали, когда узнали о назначении на роль Воланда? Страшновато не было?
— Понимаете, у меня в то время был ледниковый период в отношениях с Любимовым. Вообще в зависимости от наших отношений он называет меня «Веня», «Вениамин Борисович» или просто в третьем лице — «Смехов». Так вот, в тот период он называл меня «Смехов», и я ждал в лучшем случае назначения, на роль Ведущего: стоять сбоку и время от времени говорить в микрофон авторский текст. Назначение на Воланда меня потрясло. Мой читательский восторг намного превышал мои представления об актерских возможностях. К тому же Любимов — человек жесткий, предпочитающий ругать, а не хвалить. Предел похвал у него: «Сегодня ты верно репетировал». Может, потому из нас что-то и получилось, что он нас талантливо ругал, а мы талантливо обижались... Но на «Мастере» Любимов снова стал нам отцом родным — как двенадцать лет назад, на «Добром человеке...». Работалось в охотку, радостно как-то. Он все время оговаривался про Воланда: «Этот человек... то есть существо!» Я говорил: «Так он оно?» Любимов махал на меня руками. Объяснить про Воланда он ничего не мог, зато показывал — поразительно!
9 апреля 1977 года мы сыграли спектакль комиссии по литературному наследию Булгакова. Это, конечно, не стали ли бы топить нас, даже если бы спектакль не понравиться. Но он им понравился, и мы вышли на обсуждение «Мастера» Отделом культуры — вышли, заранее готовые к обычному медленному убийству: это убрать, это переделать, в общем к сплошному «низ-зя».
— И они не обманули ожиданий?
— Да в том то и дело! Впервые за четырнадцать лет существования театра спектакль был разрешен без пересдачи и без единой поправки!
— Фантастика...
— Не фантастика, а чертовщина.
.. Когда профессор Вулис принес Е. С. Булгаковой свеженький, из типографии, номер журнала «Москва» с напечатанным романом, она, по свидетельству профессора, опустилась на стул и тихо сказала: — Это штучки Воланда.
Так что Смехов, наверное, прав: чертовщина.
— Имя Августа Зиновьевича Вулиса, — продолжает Вениамин Смехов, — по справедливости должно быть названо в булгаковскую годовщину. Это он в начале 60-х ходил вместе с Симоновым к Ан. Софронову (удовольствие, как сами понимаете, ниже среднего), уговаривая того включить некий неизвестный роман сомнительного в политическом отношении автора в затеваемый многотомник русской сатиры — вместе, разумеется, с бессмертной софроновской комедией «Стряпуха». Но — не уговорил. Это он включил в свою монографию длинное рассуждение о менипее (древнегреческая, кажется, литературная форма) — для того только, чтобы обильно процитировать еще не опубликованного в те годы «Мастера». И это он, наконец, взял у Елены Сергеевны рукопись романа, а вернул ей номер журнала «Москва», с которого и началась мировая булгаковская слава. Кстати: и профессор, и фамилия на «вэ» — вас это не наводит на мысль?
Ошарашив меня этим предположением, Смехов вышел из гримерки. Напомню, что разговор наш происходил во время спектакля «Мастер и Маргарита», поэтому мой собеседник время от времени уходил от разговора (на сцену). А у меня была возможность вспомнить, что не в первый раз я услышал о «штучках Воланда» применительно к роману, да и к самому Михаилу Афанасьевичу. В многочисленных воспоминаниях о писателе можно вычесть немало свидетельств о присутствии в его судьба W-опеки.
— Ну а все-таки, продолжал я пытать вернувшегося в гримерку Смехова-Воланда, — может, были и какие-нибудь материалистические причины того, что спектакль приняли с первого раза?
— Ну какие материалистические причины... Не знаю. Страна-то инфернальная. Поговаривали, что смягчился Зимянин... Может, хотели купить Любимова на пряник: ему дали в тот год орден к 60-летию, а нас впервые выпустили во Францию, аж на полтора месяца — тоже к 60-летию, но уже не Любимова, а Советской власти. Французы, кстати, очень просили привезти «Мастера», но нам разрешили играть только «Мать», «Гамлета» и «Десять дней», которые к тому времени уже никого потрясти не могли. Там, во Франции, Любимов дал то знаменитое интервью «Юманите»: рассказал, кто и как руководит советской культурой, и пряники у Советской власти тут же кончились...
В очередной раз покинутый моим собеседником, я отправился вослед и поднялся на галерку, чтобы посмотреть на Воланда в действии. Но мне это не удалось: галерка, как и четырнадцать лет назад, была забита молодежью. Я стоял в темноте и слушал текст. Поразительное дело! Давно, как и многие в моем поколении, знаю его почти наизусть, а вот поди ж ты — испытываешь почти физическое наслаждение от каждого слова. И мне, признаться, показалось, что Воланд-Смехов испытывает схожие чувства.
«Никогда и ничего не просите... никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат, сами все дадут».
— Да, конечно, — согласился потом Вениамин Борисович, — Любимов даже придирался ко мне на репетициях, мол я произношу текст, как чтец-декламатор. Тогда я обижался, но сейчас понимаю его правоту. Приходится преодолевать библиофильское сладострастие. Как-то магически Булгаков слова расставлял. Знал «грибные места»...
Четырнадцать лет играет Таганка «Мастера и Маргариту», и четырнадцать лет загорается в финале вечный огонь перед булгаковским портретом. Впервые он зажегся в «Павших и живых» — спектакле посвященном поэтам Великой Отечественной. В 1977 году павшие в той войне поделились своим огнем с опальным Мастером.
А сегодня на дворе 91, все переменилось (и не один раз), пришло и схлынуло несколько конюктур, а Булгаков все звучит, заставляя смеяться и тосковать. Множество его «братьев во литературе» если и не кануло в Лету, то только лишь потому, что травили Мастера («помянут меня, помянут и тебя»), и Страна Советов празднует его столетие («сегодня неофициальное лицо, а завтра, глядишь, официальное»), и наши пилаты все не вспомнят за собой никакой особой вины («что же это с памятью, граждане? А?»)...
«Как я угадал, как я все угадал!»
С Воландом беседовал В. Шендерович.
P.S. Кстати, о чертовщине. На встречу со Смеховам-Воландам я принес диктофон — но там же, в гримерной, диктофон, не приступая к работе, намертво вырубился. «Сели батарейки», — подумал я. Стоит ли говорить, что он аккуратно заработал немедленно по возвращении домой.
Не смейтесь, у меня есть свидетели!
«Крокодил»,
май 1991 г.
|
