Русский язык — мерило всего, чем меня незаслуженно одарила жизнь

10 августа знаменитый актер, режиссер, литератор отмечает свой день рождения.

Сегодня знаменитый Атос из фильма «Д'Артаньян и три мушкетера» выходит на сцену сам и поддерживает молодых. Причем не только артистов, но и литераторов. Не так давно стало известно, что Вениамин Борисович станет председателем жюри Всероссийской литературной премии им. Валерия Прокошина. И хотя звонок корреспондента «ВМ» застал Вениамина Борисовича в Бостоне, разговор о поэзии, русском слове и разнице между понятиями «провинция» и «столица» оказался важным и потому — состоялся.

— Вы станете председателем жюри Прокошинской премии, которая призвана поддержать авторов из провинции. Что побудило Вас участвовать в этом проекте?

— Сейчас у меня очень плотный график, и то, что я не могу не ответить на этот вопрос — уже сам по себе ответ. Во-первых, так или иначе, я всю жизнь привязан к поэзии — и как актер, и просто как человек. Поэзия в Театре на Таганке словно открывала легкие зрительному залу и актерам. Нашими первыми друзьями и членами Худсовета были большие поэты — Окуджава, Самойлов, Слуцкий, Вознесенский, Евтушенко, Ахмадулина...

Волшебная сила поэзии была прописана в репертуаре Золотого века Таганки. А сегодняшний день зарифмован с тем временем очень странно. Сейчас есть потребность надышаться воздухом настоящего искусства, вопреки тому, что предлагает нынешняя жизнь. Не так давно таким воздухом дышалось на фестивале «Текстура» Эдуарда Боякова. Когда в начале фестиваля я читал стихи, зал оказывался переполнен людьми, которым было еле-еле до 25 лет. И все они были наделены, как сказал бы Маяковский, прекрасной болезнью. Эта увлеченность поэзией часто выдает результаты мало для меня интересные — профанацию, графоманию, приблизительность, и хуже того — угодливость. Но при этом и сегодня рождаются настоящие стихи и настоящие поэты. Валерий Прокошин, как и Борис Рыжий, как и еще несколько их сверстников, — это чудо. Мне радостно надеяться, что ребята-участники Прокошинского конкурса внимательно читали Прокошина, этого самобытного, натурального, блестящего поэта России. Его стихи — такой же родниковой воды русское Слово, как стихи Рубцова или Есенина. И судьба Валерия Прокошина, этого могучего, высококультурного человека, который уходил от приблизительности школьных прописей и был гением самообразования, воспитывает не только молодых, но и нас, тех, кто прожил жизнь. Я думаю, этот конкурс — процесс не только просветительства, но и самовоспитания — продышаться хорошей поэзией. Я очень надеюсь, что рядом с именем Прокошина халтуры не будет. Тем более, что инициаторы этой премии — истинно одаренные люди.

— В конкурсе могут участвовать только поэты из провинции. На Ваш взгляд, это правильно?

— Я не знаю, правильно или нет, что здесь обойдены поэты Москвы и Питера. Организаторы премии люди умные, им хорошо знаком весь круг современной молодежи, пишущей стихи, поэтому им виднее.

Про себя же могу сказать так. Я москвич, а Ленинград, ныне Санкт — Петербург, — мой любимый город. Ленинградская традиция поэзии необыкновенна. Там и Бродский, и Кушнер, и Митьки, и шутовская поэзия... Москва тоже никогда не отставала от Северной столицы, здесь всегда было много оригинальных поэтов... Нынче мы с женой — киноведом Галиной Аксеновой — последние лет 10, если не больше, активно путешествуем по нашей стране — Омск, Пермь, Новосибирск, Тула, Воронеж... И я могу так сказать: провинция — это не географическое понятие, а, скорее, морально-человеческое. И там, где нет перегрузки грехов власти перед человеком, где нет агрессии дорожных и метафорических пробок — все как-то живее, человечнее. В этих краях легче себя чувствуешь, особенно, когда речь идет о культуре. Там, где слабее гнет суеты и денег, люди больше ценят заповеди отечественной культуры, и это очень важно.

— Если чуть-чуть вернуться к теме Москвы, то какая она, Ваша Москва?

— Москва — это моя деревня, это 2-я Мещанская улица, это улица Дурова, Пальчиков переулок, где была моя школа. Это Третья Мещанская, ныне улица Щепкина... Пойти оттуда вниз по улице Дурова — и согреет душу моя Москва.

А еще, конечно, есть Москва восторга — это Арбатская Москва, пространство вокруг Вахтанговского театра, давно искореженное, но в памяти — навечно. А еще, конечно, есть Москва Таганская — но уже не топографически, а внутривенно. Эта Москва — не то, что было вокруг площади, а то, что происходило внутри театра.

— В спектакле «Память места», который шел в Политеатре, Вы читали стихи самых разных поэтов. Наряду с классикой звучала и Вера Полозкова. На Ваш взгляд, есть ли сегодня те, кто может составить цвет русской поэзии? Та же Полозкова, к примеру?

— Не знаю. Тот же Прокошин — очень живой и нужный сегодня, хотя при этом страстно мрачный. Мне нравятся прорывы юмора, поэтому — Гуголев и Емелин. У Полозковой много глубокой серьезности, но мне бывает радостно, когда ее стих сверкает сарказмом. Блестяще одарен Андрей Родионов. Не могу назвать его стихи веселыми, но они пропитаны блестящей иронией. А ирония необходима для оздоровления климата, и жизни молодежи, в том числе.

— Вы помните тот момент, когда испытали желание стать литератором?

— Порядок в жизни у меня был другой. Сначала я хотел и был человеком литературным. Русский язык — это ведь не только наша Родина. Для меня он — мерило всего, чем меня незаслуженно одарила жизнь: и театром, и кино, и режиссурой, и оперой, и драмой, и дружбой... Недаром более 50 лет моим любимым другом и учителем был и остается Петр Фоменко. Его театр, который не зависел от новых веяний, от клипового сознания, — это прежде всего, игра Слова, игра Мысли. И это — поэзия. Так было и в юности нашей Таганки. Кстати, сам Петр Наумович, начинавший в 1962 году работать с нами в этом театре, не раз возвращался к разговору о том, что мы недооцениваем того блистательного и великого, что дала ранняя Любимовская Таганка — именно в части русской словесности.

— И последний вопрос. Наверняка, в день рождения вам будут звонить журналисты, спрашивать, что для вас значит эта дата...

— А меня такие вещи вообще никогда не тревожили. А нынче это еще меньше волнует, и я могу полагаться на иллюзии людей, которым это как-то интересно. Если им интересно то, что я делаю, — это замечательно. А даты и все прочее — это семейное дело. И даже если я буду в Москве, то я постараюсь быть дома, с родными людьми.

Елена Смородинова.
Газета «Вечерняя Москва»,
09.08.14 г.