"Таганский пленник"
Сегодня премьера телецикла Вениамина Смехова "Золотой век Таганки"
Сегодня на телеканале "Культура" состоится премьера авторской программы Вениамина Смехова "Золотой век Таганки".
Это будет настоящий культурный "сериал" — две недели подряд восемь вечеров актер будет рассказывать о той легендарной
Таганке, которая теперь, как Атлантида, ушла под воду, и которую сейчас можно "увидеть" только в воспоминаниях — глазами
непосредственных участников событий.
Когда в мобильном телефоне я слышу Вениамина Смехова и его бархатный голос с неподражаемыми интонациями
рассказывает, что завтра они с женой Галиной улетают в Италию, через несколько дней будут в Самаре, затем у него премьера
в Москве в театре "Практика", потом нон-стопом — спектакль-концерт "Двенадцать месяцев танго" с Аликой Смеховой, следом -
поэтический вечер "Память места" в Политехническом музее, потом — Америка, два творческих вечера в Нью-Йорке, а далее... А
далее я понимаю, что даже в назывном номинативном порядке не успеваю за творческими планами актера, чье расписание вопреки
всеобщему провозглашенному культурному кризису во всех жанрах заполнено до предела и на ближайший год вперед.
Начиная с сегодняшнего дня у меня, как и у всех телезрителей, появится шанс осмыслить его без лишней спешки и
суеты — майскими вечерами на телеканале "Культура" будет выходить авторская программа Вениамина Смехова "Золотой век
Таганки". К нему Вениамин Смехов отнес, прежде всего, первые шесть постановок Юрия Любимова: "Добрый человек из Сезуана"
(1964), "Павшие и живые" (1965), "Жизнь Галилея" (1966), "Послушайте!" и "Пугачёв" (1967), "Гамлет" (1971); следующими
будут названы "Мастер и Маргарита" (1977) и "Дом на набережной" (1980) — всего восемь театральных открытий, ставших уже
легендами мирового театра.
С Вениамином Смеховым и его женой Галиной Аксеновой — редактором программы, киноведом, преподавателем Школы-студии
МХАТ, в веках Таганки мы разбираемся накануне эфира.
- Чья была идея цикла и когда она возникла — до или после ухода Юрия Любимова с Таганки?
Вениамин Смехов: — После восьми серий вечеров поэзии "Я пришел к вам со стихами", которые, по-моему, славно
прошли на канале "Культура", мне заказали еще восемь — под названием "Золотой век Таганки". Были сняты восемь фильмов,
Галя (жена В. Смехова. — Прим. ред.) придумала, чтобы сценарии всех фильмов стали не только передачей, но и книгой. Галя
сама была редактором этих сначала счастливых съемок. А потом уже возникли трудности с монтажом... Бывают ошибочные посылки
в кинопроизводстве. Из-за них удлинился срок монтажа, но зато улучшилась картинка. Вместо меня в 70 процентах изделия (я
остался, допустим, в 30) давались уникальные хроникальные вещи. На их извлечение из бездны ушло очень много времени — но
это было счастливое время. Все восемь сценариев по моему большому хотению и по просьбе канала посвящены светлой памяти
Давида Боровского. И все, что там есть, заключает в себе, так или иначе, три имени: Боровский, Высоцкий и Любимов Юрий
Петрович — суперпозитивный герой всех восьми серий.
Галина Аксенова: — Когда появилось посвящение Давиду Боровскому, стало понятно, что если не будет Юрия
Петровича, это воспримется как политика, потому что Любимов всегда есть и будет создателем театра, и, что бы ни
происходило сегодня, он был, и он сам есть "золотой век Таганки". Наш фильм заканчивается там, где начались проблемы.
Рассказ идет именно о золотом веке, когда все, помимо того, что создавали потрясающие спектакли, еще и любили друг друга.
В.С.: — Сценарий был написан до скандала. Но съемки велись уже после. А сегодня с утра для книги, которая,
надеюсь, скоро выйдет, было написано предисловие — объяснительная записка, зачем мне понадобились этот цикл и эта книга;
главная мысль из "Мастера": зачем гнаться по следам того, что уже окончено. Я больше 20 лет живу иной, внетаганской и
очень интересной жизнью. Но, обретя, наконец, свободу выбора в профессиональной сфере, я чувствую себя пленником памяти -
памяти места, времени и действия "Золотого века Таганки"...
- Изначально серии были по 26 минут, потом хронометраж вырос до 40. Как вы это пробили?
Г.А.: — Режиссер Марина Забелина убедила канал, что материал не ужимается в 26 минут. Марина очень молодая.
Выглядит так: стебелечек с огромными глазами, верующая, — внешне производит впечатление хрупкого человека. Но когда
работает, такая мощь от нее исходит — она всех мужиков в результате крутила, но это делалось каким-то изящным методом. Все
бежали исполнять ее просьбы. Не понимаю, как это у нее получалось?..
Тринадцать лет спустя
— Официально вы ушли из Театра на Таганке в 1998-м. В сентябре 2011 года последний раз поднялись на родную
сцену в роли Воланда — в память об умершем друге и коллеге Всеволоде Соболеве, который много лет в очередь с вами играл
Воланда... Сейчас, когда все устоялось после пражского конфликта, можете ответить: почему вы тогда не просто не
согласились занять кресло, но даже отказывались комментировать ситуацию на Таганке, хотя вас рассматривали как фигуру
номер один на должность нового худрука?
В.С.: — Были разговоры, но для меня это было невозможно и неестественно. У меня есть ориентир — Давид
Боровский: а что бы он на моем месте сделал или сказал, это был человек абсолютной чистоты. Меня пригласил в этот театр
Юрий Петрович Любимов, я ему за многое благодарен, а все плохое помнить не хочу. Решение Валерия Золотухина возглавить
театр я уважаю: в тот момент некому было остаться при этих детях — злых, добрых, какие есть; но театр — это, как всегда,
детский сад. Сыграть Воланда в "Мастере и Маргарите" на открытии сезона я дал согласие. Было везде объявлено, что я буду
играть в память о моем друге. Потом пошли слухи о том, что я вернусь в театр, но я настоял на своем и больше на сцену
Таганки не вышел.
Я не знаю, кто мою кандидатуру рассматривал. Для кого-то это было так, кто-то в этой роли видел Николая Губенко,
кто-то полагал, что нужен новый худрук со стороны. Я считаю, это вполне мог бы быть Миша Ефремов — идея тоже звучала.
Скорее, тут я согласен с Эдуардом Бояковым, что нельзя переназначать руководителей вместо 80-летнего — 70-летнего.
— Почему нельзя?
В.С.: — Я даже не говорю о нашем поколении, и пожилые могут быть "современнее" молодых, а молодые бывают
стариками. Но появились новые таланты, надо, по чести, уступать им дорогу.
— Золотухин вас уговаривал?
В.С.: — Мы много лет знакомы и быстро понимаем друг друга. Он пару раз звонил, смс-ки присылал. Когда
вокруг, как птенцы с открытыми ротиками — замечательное племя молодое, и режиссерская новая пахота наметилась в театрах,
- самое время старые амбиции сдавать в архив.
Г.А.: — Я думаю, самое важное сейчас — забыть, что поссорились Юрий Петрович с актерами. Это настолько
некрасивый конец потрясающего театра, что чем скорее это забудется, тем для всех будет лучше.
В.С.: — Должен сказать, что это один из уникальных случаев в наших СМИ, когда Юрия Петровича не трогают с
"НТВ-измом". Любимов был установлен на пьедестале руками журналистов, и там он по сей день и пребывает. Что будет потом -
никто не знает. Меня спрашивают: ты был на "Бесах"? Я говорю: нет, но я слышал о них хорошее. Правда, в ближайшее время не
пойду, у меня слишком много других долгов.... Оставим за скобками Катю (Каталин Любимову — жену Юрия Любимова. — Прим.
ред.), которая на самом деле страдала очевидной "таганофобией". Любимов — последний действующий режиссер, который как
мост между двадцатыми годами прошлого века и сегодняшним днем. Все. Нет больше таких. И что бы он ни делал, это эпоха, он
уже легенда... Его спектакль "Добрый человек из Сезуана", с которого началась история Таганки, — это говорящее название. А
развод с созданным им театром ознаменовался сразу перекличкой названий: Юрий Петрович произнес: "Бесы" (с родной сцены в
театре Вахтангова), а ему с Таганки ответ: "Король умирает"! (в режиссуре Кшиштофа Занусси). Но чтобы читателю не
показалось это точкой — после слов "Король умирает" всегда следует "Да здравствует король!".
Великолепная восьмерка
— Я хочу вернуться к вашей тринадцатилетней таганковской паузе. Возвращаться в телеформате к родному театру
было мучительно радостно или нестерпимо больно? Вспоминать все, итожить, озвучивать — это было подарком, или в процессе
вы поняли, что это чистый мазохизм?
В.С.: — Мне интересно, что скажет жена.
Г.А.: — У меня было такое чувство, что я видела оживший спектакль. Он рассказан и сыгран, и это не описание
театроведа, и не просто спектакль, сыгранный актером. Это была попытка воспоминания, но актерски сыгранная, — там много
именно актерских фрагментов. И надо сказать, что театр совершил очень благородный поступок: предоставил декорации,
фотографии, костюмы. К сожалению, этого нельзя было бы представить себе при Каталин. Если бы программа выходила при ее
правлении, наверняка, ни шага в сторону "Культуры" театр бы ни сделал. Кубики из "Послушайте", — как их было приятно
трогать! От них шла энергетика. Тактильная встреча с декорациями, с занавесом, само прикосновение давало Вене живое
чувство, потому что актер помнит руками, а также ногами: встал в правильную мизансцену — и пошел текст. Вениамин работал
с настоящим реквизитом, это была не реконструкция, хотя Саша Боровский (сын Давида Боровского. — Прим. ред.)
интеллектуально и образно задал направление фильмам и деликатно ушел — не хотел входить полностью, потому что это было и
пространство отца, и пространство Таганки Любимова — а не его биография. Но он дал для съемок идею белого кирпичного
пространства, которое ассоциируется с Таганкой.
— Как вы выдержали темпоритм?
В.С.: — "Да здравствуют музы, да скроется разум", как любит повторять Петр Фоменко; это был театр моей
памяти, и в нем была свобода, а при ней можно оказаться и пленником этой сладкой неволи — пленником Таганки. Может быть,
это обижало кого-то из моих товарищей, но я несколько раз говорил, что я не могу называться "невозвращенцем" по отношению
к Таганке, поскольку ее нет, а есть какой-то другой театр. Был уникальный, а стал одним из многих. Все понятно — другое
время, другие песни. Но мне выгоднее любить мой драгоценный театр на расстоянии...По разным причинам для меня на съемках
все получилось удачно. Во-первых, мне удалось не мандражировать от того, что я опять переживаю прошлое, а наоборот,
радоваться, потому что, по одному из терминов системы Станиславского, это было мощное эмоциональное воспоминание, которое
окрашено только счастливыми красками. Во-вторых, меня мучает характер просветителя — за что надо мной мог посмеиваться
Володя Высоцкий. Мне хочется из всего делать выводы (наверное, я несостоявшийся педагог), мне кажется, только тогда все,
что прожито и прожито хорошо, было прожито не зря. Я хочу смело идти спиной вперед, поэтому перед камерой предаваться
воспоминаниям мне было здорово.
— А в "Политеатре" Эдуарда Боякова, где вы сейчас играете "Волны", вам комфортно?
В.С.: — Абсолютно комфортно, потому что мы с Эдуардом ценим одно и то же. Технологически там есть вещи мне
непонятные, но интересные, это что-то новое, другое, я никогда не озабочивался по поводу того, чего не понимаю. Хотя
должен сознаться, мои привычки трудового распорядка расходятся с тем, как небрежно сейчас живут молодые люди в кино и в
театре...
— В чем?
В.С.: — В быту. В понимании того, как нужно готовиться к спектаклю и уважать друг друга не на словах. По
дороге к премьере "Волн" в "Политеатре" я должен был заступаться за замечательную дочку Геннадия Хазанова Алису. Она
стеснялась сказать, что после репетиции и перед спектаклем нуждается в паузе, в одиночестве. Она очень хорошая артистка,
профессионал лютый. Мне нравятся такого рода мастера, как по Станиславскому — не я в искусстве, а искусство во мне (или
рядом). То, что вы видели на моем вечере "Память места" в Политехническом, надеюсь, тоже шло по такому принципу. Я
пенился, я был счастлив предаваться таким доверчивым глазам молодой аудитории. В театре они меня не видели, и может, я
заслужил их доверие на сомнительно пригодном плацдарме "Трех мушкетеров", — у многих я заслужил доверие там, где я и не
служил-то, по сути. Играл "напрокат". Как говорил на съемках "Мушкетеров" режиссер Юра Хилькевич, обожавший Таганку: "В
этой сцене хорошо бы, чтобы ты сыграл как в "Часе пик". А в этой — как вы с Володей в "Антимирах"; а в этой как ты в
"Мастере и Маргарите" играешь Воланда"...
Толерантность поневоле
— С какой первой фразы вы начнете "Золотой век Таганки"?
В.С.: — "Старт "Золотого века Таганки" был сказочным. Студенты вахтанговской школы сыграли дипломный
спектакль "Добрый человек из Сезуана" Брехта, и сразу попали на звездное небо мирового театра. Так, за 42 года до них, сам
Евгений Вахтангов сотворил со студийцами "Принцессу Турандот" — тоже вдруг и навсегда"... А заканчивать думали "Мастером",
но потом было принято решение — "Гамлетом", и последними словами трагедии: "Дальше — тишина".
— Вопрос к жене. Выбрать главное из воспоминаний вы помогали?
Г.А.: — Если нужно было что-то отсечь, то, надеюсь, я была хирургом — качественно удаляющим аппендициты, не
отрезая жизненно важные органы.
В.С.: — Я бы твой образ смягчил до Родена...
Г.А.: — Во мне есть, не хочу сказать цинизм, но более жесткое неромантическое восприятие времени. Я
пленница современности, а на Веню она почти не влияет. У него собственный мощный мир, который от окружающих времени и
пространства не зависит. Может, когда-то зависел, но сейчас — нет. У Вени такое чувство внутренней свободы, что он давно
живет своим миром, потому что там жить гораздо интереснее, чем тут...
Есть моменты, когда я четко знаю, что надо убрать, а есть моменты, когда мне это только кажется. И тогда мы начинаем
разбираться. А поскольку мы давно уже живем на одной странице (33 года), то подобные обсуждения проходят у нас
бесконфликтно.
В.С.: — (с тенью иронии) Это потому, что я тебя терплю.
Г.А.: — (с юмором) Тоже вариант ответа.
В.С.: — Поскольку я старше, и многое уже прошел из того, куда вы только вступаете, это помогает мне быть
терпимым. Толерантность поневоле. В общем, не о том речь...
— Речь о чем — когда пойдет программа, вы будете в Америке. И пропустите массу звонков, и у вас окажется
утрачен эффект присутствия, что сейчас "Золотой век" смотрит полстраны...
В.С.: — Ну, про полстраны это вы сромантизировали... Если кто будет звонить — мы всем ответим. Но вообще
должен вас огорчить, что так, как звонили после спектаклей или эфира в советское время, сейчас не звонят. Никому — ни
старым, ни молодым. На перекрестках Москвы или других городов случаются неожиданности через три-четыре месяца. Человек,
которого ты знаешь, знал, и он мог бы снять трубку, этого не делает, — потому что все берегут время. Свое и чужое.
Золотого времени ведь уже не вернешь, а то, которое осталось, теперь принято считать по минутам...
Ирина Корнеева.
"Российская газета"
14.05.2012 г.
|
