Танго со взрослой дочерью

Вениамин Смехов: счастливая история в жизни и на сцене

— Есть, по крайней мере, три имени, связанные с Саратовом, которые для меня многое значат. Собинов один из первых. Я был дружен с его дочерью Светланой Леонидовной, с их семейством. Вообще-то, он ярославский мужик — великий тенор, но вы его немножко присвоили. А еще имя Альфреда Гарриевича Шнитке, вашего великого земляка. С ним я был связан моей театральной жизнью. Он был одним из главных друзей любимовской Таганки. Шнитке — это особая статья, истинная культура России, великая, настоящая. И, конечно, еще одно имя — Генрих Густавович Нейгауз, которого вы так чтите. Невероятная личность, центр притяжения для целых поколений музыкантов. А рядом возникает имя Пастернака. Я помню случай, когда как-то в Переделкино мы сидели неподалеку от дачи Пастернака на поляне у костра. Была осень, холодно, сыро, костер дымил. О чем-то мы говорили. Вдруг с дачи Пастернака донеслись звуки рояля — это звучал инструмент Генриха Густавовича, на котором играл кто-то из гостей. Момент непостижимого блаженства.

Музыка для меня всегда звучит призывно. Я связан с нею многократно — и детством, и отцом, и матерью, и нашим пианино, и тремя годами насильственной учебы игре на нем. Правда, потом был побег в театр. Но главное в этой связи с музыкой — Таганка, которую Альфред Гарриевич называл попыткой новой театральной оперы.

— У вас ведь были неформальные отношения со Шнитке?

— Я ставил спектакль в Любеке, это рядом с Гамбургом. И мы виделись с Альфредом Гарриевичем уже после его болезни, когда он практически не разговаривал. А вообще он писал музыку к нашим спектаклям на Таганке. В «Ревизской сказке» по гоголевским «Мертвым душам» я играл Плюшкина. Шнитке для меня специальную виолончельную партию сочинил, чтобы я изображал Ростроповича. Запрещенное имя тогда было, но благодаря музыке и некоторым моим мимическим ухищрениям всем умным людям было понятно, о ком речь.

— Вы как-то признавались в интервью, что были застенчивы в молодости. Сложно для артиста преодолеть такое свойство?

— Я до сих пор застенчивый. Это у меня маска такая — я могу сыграть беззастенчивого. Вот мой друг Саша Калягин очень был застенчивым в детстве. А Владимир Этуш, мой мастер в Щукинском училище, настолько страдал от застенчивости, что ни под каким видом не должен был стать актером. Но тут война. А Этуш — капитан разведки на Кавказе. Какая уж тут застенчивость. И мы, его ученики, очень гордились им. Он сам себя сделал. И именно Этуш своим примером помог мне преодолеть, я бы сказал, неграмотное отношение к самому себе. Это ведь свойственно почти всем 17-20-летним — жить, как кривая выведет. Как ни парадоксально, поверить в себя помогли парниковые условия в Щукинском училище, опека педагогов, мастеров. Да и сейчас в театральных вузах та же атмосфера. Ты расцветаешь в ней. Зато потом худо становится. Я ведь москвич, но сбежал из столицы после окончания училища. Москва мне показалась неинтересной. Меня пригласили сразу в несколько известных театров, так как я успешно окончил курс. Не я один. Это был самый успешный курс Этуша, потрясающий. Из него мог бы получиться театр, но еще власть до этого не созрела. И мы разбежались тогда. Я уехал в Куйбышев. За год сыграл девять ролей и успел убедиться в том, что никакого артиста из меня не получится. А дальше уже были случайности. Везло просто. Я человек литературный, решил — буду писателем. Написал книгу и вернулся в Москву. Нужно было зарабатывать. Я поступил на свои 65 рублей в самый провинциальный театр Москвы — драмы и комедии. И тогдашняя моя жена поступила туда на свои 65 рублей. А через год там оказался Любимов. Вот и вся моя жизнь.

— Жизнь как иллюзия? Как череда сцен и явлений?

— Где-то так. Мой самый любимый человек в мировом театре Петр Наумович Фоменко сказал: жить можно только на сцене. Но это максима, парадокс. Как, впрочем, и вся жизнь. Так что насчет взаимоотношения иллюзии и реальности я вам намекаю, что ответа не знаю.

— Почему вы увлеклись оперной режиссурой?

— Я уже говорил: вся жизнь у меня связана с музыкой. Связи эти самые разные: мои пристрастия, абонементы в консерваторию, друзья музыканты, музыка в театре... Так что все логично. Когда железный занавес упал, мы поехали с женой в загранку. Очень много ездили. За двадцать лет я успел поставить только в Германии шесть оперных спектаклей и три спектакля в Чешской опере. В Чехии первой я поставил «Пиковую даму». Тут есть уникальная связь событий. Петр Ильич Чайковский впервые вне России услышал свое гениальное творение в Национальной опере в Праге. И рыдал от счастья. Это было за год до его смерти. А я ставил «Пиковку», как здесь называют эту оперу, в 1998-м, в год тридцатилетия печально известной Пражской весны. Представляете, какие у меня были чувства? Но это была счастливая постановка, может быть, и не такая хорошая. Она шла вместо двух сезонов целых пять, нравилась публике, и артисты в ней работали замечательные.

— Дочь Алика пошла по вашим стопам. Интересно, она спрашивала вашего совета?

— Она, вообще-то, пошла своими стопами, у нее размер другой. Она сделала сама свой выбор, никто его не одобрял — ни мать ее, ни особенно я. Точно знаю, что самая несчастная судьба в театре не у актеров, а именно у актрис. Я не хотел, чтобы она рисковала — может, получится карьера, может, не получится. Старшая дочь Лена меня послушалась. А Алика сбежала сначала в один сумасшедший театральный коллектив, потом в другой. Она очень самостоятельный человек. Сама себя построила, слава Богу. Поэтому подготовилась ко всем неполадкам судьбы. Я очень уважаю ее силу, совершенно не женское мужество. Мать-одиночка, которая прорубила себе путь и исправно создает иллюзию самой счастливой и прекрасной женщины России. Слышал это от самых неожиданных людей. Она исполняет песни на эстраде, которые я не знаю. Это чуждое для меня. Но когда она поет классику, «Бесаме мучо», например, получается замечательно. Или когда мы с ней работаем в спектакле «Двенадцать месяцев танго», с которым все никак не доедем до Саратова, я ею не устаю восхищаться. Этот наш совместный проект — счастливая история, они ровесники — танго и Серебряный век. Каждый спектакль — просто чудо: она поет, я читаю, мы танцуем. Наши стопы с Аликой постепенно сближаются. Десять лет назад я снял фильм на телевидении, последний с участием великого артиста Вячеслава Невинного, — «Лекарь поневоле». Алика сыграла там две роли. Я на практике увидел, что девочка очень талантливая и профессиональная актриса.

— А кто из тех, с кем вас роднила судьба, вспоминается в последнее время?

— Пожалуй, Зиновий Гердт. Особенно когда мне предстоит выступать с концертом, читать стихи. Ведь он был потрясающим чтецом. Я вспоминаю, как мы с ним приехали в Киев озвучивать мультфильм Давида Черкасского «Приключения капитан Врунгеля». Он — Врунгель, я — Адмирал. Мы были в одном гостиничном номере, отдыхали. Я взял с собой томик Пастернака, синий, чудом тогда изданный. Хотел почитать. А Зиновий Ефимович на коечке сидит и говорит своим характерным голосом: «Венечка, откройте любую страницу». Я открываю страницу наугад. Начинаю читать, а он продолжает наизусть и смотрит в стенку, как в экран. Есть артисты, которые себя подают, выходят на сцену с подтекстом: вот какой я, вот какой у меня голос, осанка. А Зиновий Гердт стремился донести до зрителя смысл, глубину стихов.

— Что все-таки произошло с Таганкой? Почему так трагически закончился век любимовского театра?

— Это почти закономерно. Все прекрасное когда-то заканчивается. Не надо видеть в этом какое-то исключение из правил. Скоро выходит мой цикл из восьми вечеров на телеканале «Культура» под названием «Золотой век Таганки». Я буду рассказывать о восьми спектаклях Любимова. А дальше — фрагменты, сцены, все что сохранилось. Я очень рад, что сделал этот цикл. Это мое посвящение режиссеру, своему поколению. Кстати, попробуйте так выглядеть в 94 года, как Любимов сейчас. Я не способен судить его, даже если Юрий Петрович будет плохо о нас говорить. А он о нас очень плохо говорит. Мы все для него — негодяи. В недавнем интервью журналу «Итоги» он выдал, что Высоцкий был средним артистом, но хорошим поэтом, что Смехов — конферансье самого себя, Золотухин — хитрый алтайский мужичок, Демидова строит из себя Комиссаржевскую... Но, по-моему, никогда в жизни Алла Сергеевна Демидова, благороднейших кровей прекрасная актриса, не позволит себе не то что слова против Любимова сказать, даже посмотреть косо в его сторону.

Владимир Акишин.
«Саратовская областная газета» (Саратов)
12.04.2012 г.