"Танго со взрослой дочерью"
Вениамин Смехов: счастливая история в жизни и на сцене
- Есть, по крайней мере, три имени, связанные с Саратовом, которые для меня многое значат. Собинов один из первых.
Я был дружен с его дочерью Светланой Леонидовной, с их семейством. Вообще-то, он ярославский мужик — великий тенор, но вы
его немножко присвоили. А еще имя Альфреда Гарриевича Шнитке, вашего великого земляка. С ним я был связан моей театральной
жизнью. Он был одним из главных друзей любимовской Таганки. Шнитке — это особая статья, истинная культура России, великая,
настоящая. И, конечно, еще одно имя — Генрих Густавович Нейгауз, которого вы так чтите. Невероятная личность, центр
притяжения для целых поколений музыкантов. А рядом возникает имя Пастернака. Я помню случай, когда как-то в Переделкино мы
сидели неподалеку от дачи Пастернака на поляне у костра. Была осень, холодно, сыро, костер дымил. О чем-то мы говорили.
Вдруг с дачи Пастернака донеслись звуки рояля — это звучал инструмент Генриха Густавовича, на котором играл кто-то из
гостей. Момент непостижимого блаженства.
Музыка для меня всегда звучит призывно. Я связан с нею многократно — и детством, и отцом, и матерью, и нашим
пианино, и тремя годами насильственной учебы игре на нем. Правда, потом был побег в театр. Но главное в этой связи с
музыкой — Таганка, которую Альфред Гарриевич называл попыткой новой театральной оперы.
- У вас ведь были неформальные отношения со Шнитке?
- Я ставил спектакль в Любеке, это рядом с Гамбургом. И мы виделись с Альфредом Гарриевичем уже после его болезни,
когда он практически не разговаривал. А вообще он писал музыку к нашим спектаклям на Таганке. В "Ревизской сказке" по
гоголевским "Мертвым душам" я играл Плюшкина. Шнитке для меня специальную виолончельную партию сочинил, чтобы я изображал
Ростроповича. Запрещенное имя тогда было, но благодаря музыке и некоторым моим мимическим ухищрениям всем умным людям было
понятно, о ком речь.
- Вы как-то признавались в интервью, что были застенчивы в молодости. Сложно для артиста преодолеть такое
свойство?
- Я до сих пор застенчивый. Это у меня маска такая — я могу сыграть беззастенчивого. Вот мой друг Саша Калягин
очень был застенчивым в детстве. А Владимир Этуш, мой мастер в Щукинском училище, настолько страдал от застенчивости, что
ни под каким видом не должен был стать актером. Но тут война. А Этуш — капитан разведки на Кавказе. Какая уж тут
застенчивость. И мы, его ученики, очень гордились им. Он сам себя сделал. И именно Этуш своим примером помог мне
преодолеть, я бы сказал, неграмотное отношение к самому себе. Это ведь свойственно почти всем 17-20-летним — жить, как
кривая выведет. Как ни парадоксально, поверить в себя помогли парниковые условия в Щукинском училище, опека педагогов,
мастеров. Да и сейчас в театральных вузах та же атмосфера. Ты расцветаешь в ней. Зато потом худо становится. Я ведь
москвич, но сбежал из столицы после окончания училища. Москва мне показалась неинтересной. Меня пригласили сразу в
несколько известных театров, так как я успешно окончил курс. Не я один. Это был самый успешный курс Этуша, потрясающий. Из
него мог бы получиться театр, но еще власть до этого не созрела. И мы разбежались тогда. Я уехал в Куйбышев. За год сыграл
девять ролей и успел убедиться в том, что никакого артиста из меня не получится. А дальше уже были случайности. Везло
просто. Я человек литературный, решил — буду писателем. Написал книгу и вернулся в Москву. Нужно было зарабатывать. Я
поступил на свои 65 рублей в самый провинциальный театр Москвы — драмы и комедии. И тогдашняя моя жена поступила туда на
свои 65 рублей. А через год там оказался Любимов. Вот и вся моя жизнь.
- Жизнь как иллюзия? Как череда сцен и явлений?
- Где-то так. Мой самый любимый человек в мировом театре Петр Наумович Фоменко сказал: жить можно только на сцене.
Но это максима, парадокс. Как, впрочем, и вся жизнь. Так что насчет взаимоотношения иллюзии и реальности я вам намекаю,
что ответа не знаю.
- Почему вы увлеклись оперной режиссурой?
- Я уже говорил: вся жизнь у меня связана с музыкой. Связи эти самые разные: мои пристрастия, абонементы в
консерваторию, друзья музыканты, музыка в театре... Так что все логично. Когда железный занавес упал, мы поехали с женой в
загранку. Очень много ездили. За двадцать лет я успел поставить только в Германии шесть оперных спектаклей и три спектакля
в Чешской опере. В Чехии первой я поставил "Пиковую даму". Тут есть уникальная связь событий. Петр Ильич Чайковский
впервые вне России услышал свое гениальное творение в Национальной опере в Праге. И рыдал от счастья. Это было за год до
его смерти. А я ставил "Пиковку", как здесь называют эту оперу, в 1998-м, в год тридцатилетия печально известной Пражской
весны. Представляете, какие у меня были чувства? Но это была счастливая постановка, может быть, и не такая хорошая. Она
шла вместо двух сезонов целых пять, нравилась публике, и артисты в ней работали замечательные.
- Дочь Алика пошла по вашим стопам. Интересно, она спрашивала вашего совета?
- Она, вообще-то, пошла своими стопами, у нее размер другой. Она сделала сама свой выбор, никто его не одобрял -
ни мать ее, ни особенно я. Точно знаю, что самая несчастная судьба в театре не у актеров, а именно у актрис. Я не хотел,
чтобы она рисковала — может, получится карьера, может, не получится. Старшая дочь Лена меня послушалась. А Алика сбежала
сначала в один сумасшедший театральный коллектив, потом в другой. Она очень самостоятельный человек. Сама себя построила,
слава Богу. Поэтому подготовилась ко всем неполадкам судьбы. Я очень уважаю ее силу, совершенно не женское мужество.
Мать-одиночка, которая прорубила себе путь и исправно создает иллюзию самой счастливой и прекрасной женщины России. Слышал
это от самых неожиданных людей. Она исполняет песни на эстраде, которые я не знаю. Это чуждое для меня. Но когда она поет
классику, "Бесаме мучо", например, получается замечательно. Или когда мы с ней работаем в спектакле "Двенадцать месяцев
танго", с которым все никак не доедем до Саратова, я ею не устаю восхищаться. Этот наш совместный проект — счастливая
история, они ровесники — танго и Серебряный век. Каждый спектакль — просто чудо: она поет, я читаю, мы танцуем. Наши стопы
с Аликой постепенно сближаются. Десять лет назад я снял фильм на телевидении, последний с участием великого артиста
Вячеслава Невинного, — "Лекарь поневоле". Алика сыграла там две роли. Я на практике увидел, что девочка очень талантливая
и профессиональная актриса.
- А кто из тех, с кем вас роднила судьба, вспоминается в последнее время?
- Пожалуй, Зиновий Гердт. Особенно когда мне предстоит выступать с концертом, читать стихи. Ведь он был
потрясающим чтецом. Я вспоминаю, как мы с ним приехали в Киев озвучивать мультфильм Давида Черкасского "Приключения
капитан Врунгеля". Он — Врунгель, я — Адмирал. Мы были в одном гостиничном номере, отдыхали. Я взял с собой томик
Пастернака, синий, чудом тогда изданный. Хотел почитать. А Зиновий Ефимович на коечке сидит и говорит своим характерным
голосом: "Венечка, откройте любую страницу". Я открываю страницу наугад. Начинаю читать, а он продолжает наизусть и
смотрит в стенку, как в экран. Есть артисты, которые себя подают, выходят на сцену с подтекстом: вот какой я, вот какой
у меня голос, осанка. А Зиновий Гердт стремился донести до зрителя смысл, глубину стихов.
- Что все-таки произошло с Таганкой? Почему так трагически закончился век любимовского театра?
- Это почти закономерно. Все прекрасное когда-то заканчивается. Не надо видеть в этом какое-то исключение из
правил. Скоро выходит мой цикл из восьми вечеров на телеканале "Культура" под названием "Золотой век Таганки". Я буду
рассказывать о восьми спектаклях Любимова. А дальше — фрагменты, сцены, все что сохранилось. Я очень рад, что сделал этот
цикл. Это мое посвящение режиссеру, своему поколению. Кстати, попробуйте так выглядеть в 94 года, как Любимов сейчас. Я не
способен судить его, даже если Юрий Петрович будет плохо о нас говорить. А он о нас очень плохо говорит. Мы все для него
- негодяи. В недавнем интервью журналу "Итоги" он выдал, что Высоцкий был средним артистом, но хорошим поэтом, что Смехов
- конферансье самого себя, Золотухин — хитрый алтайский мужичок, Демидова строит из себя Комиссаржевскую... Но, по-моему,
никогда в жизни Алла Сергеевна Демидова, благороднейших кровей прекрасная актриса, не позволит себе не то что слова против
Любимова сказать, даже посмотреть косо в его сторону.
Владимир Акишин.
"Саратовская областная газета" (Саратов)
12.04.2012 г.
|
