Меня и Збруева отчисляли за профнепригодность

Только что в Москве в Российском академическом молодежном театре состоялась премьера спектакля по пьесе Николая Эрдмана «Самоубийца» в постановке Вениамина Смехова. С режиссером спектакля встретился специальный корреспондент «Известий» Артур Соломонов.

— В шестидесятые годы вы присутствовали при том, как сам Николай Эрдман читал пьесу «Самоубийца» в Театре на Таганке. Наверняка в чтении драматурга уже заключался будущий спектакль.

— Я заболел тогда этой пьесой — меня охватила, как говорил Маяковский, «прекрасная болезнь». Мы все были поражены манерой чтения Эрдмана — в нем уже заключались и поэзия, и сарказм, и анекдот, и глубина трагедии.
Когда Эрдман в тридцать лет читал эту пьесу Станиславскому, тот кричал: «Гоголь! Гоголь!» и трижды просил сделать перерыв, «чтобы не умереть от смеха». А потом Станиславский попросил Эрдмана прочесть пьесу тогдашним великим мхатовцам. И после этого Эрдман стал их другом. Они почитали его первым драматургом страны — правда, увы, запрещенным к исполнению на сценах и МХАТа, и театра Вс. Мейерхольда.

— «Самоубийцу» в шестидесятые годы поставить в Театре на Таганке не удалось. Но потом вы участвовали в спектакле Любимова в 1990 году и ставили «Самоубийцу» с выпускниками Канзасского университета. В какой мере ваш новый спектакль в Молодежном театре — повторение пройденного, а в какой — освоение новой художественной территории?

— Новый спектакль не имеет почти ничего общего с теми постановками. Репетиции в РАМТе — одни из самых счастливых, мне повезло с артистами, и я надеюсь, что публике тоже повезет.
Да, Любимову спектакль запрещали ставить и при Фурцевой, и потом, при Демичеве. А в девяностых уже никто не запрещал, наоборот, надо было упрашивать Юрия Петровича, чтобы он поставил свою любимую пьесу.
Мне посчастливилось встречаться с Николаем Робертовичем Эрдманом, я тогда не знал цены этим встречам. Но теперь, с каждым годом, приходит понимание, каким колоссальным явлением в русском театре и литературе был Эрдман.
Образ Эрдмана помогал в работе и Любимову, и нам, актерам: например, мне — в работе над ролью Клавдия в «Гамлете», а еще больше — в роли Воланда в «Мастере и Маргарите». Ведь Эрдман — человек, которому, по словам Любимова, советская жизнь была абсолютно ясна, а потому безнадежно неинтересна.
Говорил Эрдман редко, но афористично. Например: «Такая великая страна — и вдруг революция. Прямо неловко перед другими державами». Эти уроки пригодились мне в жизни и, безусловно, питали фантазию и энергию при постановке спектакля. А в режиссуре у меня было два учителя — Юрий Любимов и Петр Фоменко.

— Петр Фоменко играл у вас в телеспектакле «Джентльмены из конгресса». То есть вам выпала редчайшая возможность — быть режиссером одного из наших лучших режиссеров. Какова актерская природа Петра Фоменко?

— У меня была цель и мечта — зафиксировать необычайность речи и обаяния Петра Наумовича. Он чудодей. Объяснить словами природу его мастерства хочется, но невозможно. Вы можете объяснить северное сияние или Ниагарский водопад?

— Вы служили в театре города Куйбышева, нынешней Самары. Это была хорошая школа или все-таки болотце, из которого хотелось вырваться?

— Это была большая школа по небольшому счету. Это, конечно, был настоящий театр, хотя в нашей провинции он иногда обзывался всероссийским гадюшником. Я там встретился с блестящими артистами: Шебуевым, Чекмасовой, Засухиным, Ершовой. Узнал много истин, расшибаясь до синяков, познавал театральную жизнь. За один год я сыграл в девяти спектаклях, сочинил и поставил большой новогодний капустник, записал на радио девять программ, на телевидении восемь спектаклей. За год! Но главное: поспешил вернуться в Москву, разочаровавшись в своей пригодности к театру.

— Значит, интриги «гадюшника» на вашу карьеру повлияли.

— Нет, я чаще всего умею их не замечать. Впрочем, потом мне рассказывали, что меня сняли с такой-то роли, потому что мой дублер, секретарь парторганизации, не хотел «конкуренции». Там, в Куйбышеве, я приобрел броню против мелких и крупных закулисных пакостей. Например, к таким словам: «Слушай, все твою игру ругают, а мне понравилось...».

— Вам и Владимир Этуш снизил самооценку, уволив с первого курса за профнепригодность.

— И меня, и Сашу Збруева. Приятно хвастаться хорошей компанией... Да, такая оплошность, как теперь считается. Этуш мне тогда сказал: «Вам надо в математики идти». Мне было семнадцать с половиной лет, и я упал в протянутые руки однокурсников. Тем самым доказал самому себе, что для меня актерство не прихоть, а ... неизбежность и судьба.
Я Этуша очень уважаю, считаю первым своим учителем. После второго курса меня восстановили, и Владимир Абрамович потребовал, чтобы мне поставили «пять» по мастерству актера. Это было неслыханно — после отчисления!

— Потом, после Куйбышева, вы попали в Театр на Таганке. Вскоре туда пришел Юрий Любимов. Приход Любимова и его команды был кровавым для тогдашней труппы?

— Время лечит. Но, судя по моим записям, страшные судороги проходили по театру, когда пришел Любимов. Они были тем более болезненны, что все мечтали о таком режиссере. В стране шла «оттепель», и уже «разрешили» играть Гамлета, Ромео, Джульетту актерам моложе шестидесяти лет, появились живые пьесы Володина, Розова, «Современник», Эфрос, и рядом с этим театр Драмы и комедии не мог оставаться прежним. Из управления культуры пришла комиссия, которая приняла решение о реорганизации театра. К тому моменту подоспела необходимость дать помещение Любимову и его молодым ученикам, и Юрия Петровича назначили руководителем «Таганки». Любимов, к его чести, подавил в себе «штатскую» человечность: он сколотил труппу из тех, с кем ему было по пути.

— Иными словами, ему пришлось быть жестоким.

— Не более жестоким, чем законы профессии. Кстати, у театра, в отличие от кино, божественная природа: все, кого уволил Любимов, нашли себе потом хорошие места. Ни одной несчастной судьбы не было. Это был болезненный период, а с другой стороны — время ошеломительного успеха Театра на Таганке.

— Театру пришлось пережить еще один сложный, даже трагический период — приход Анатолия Эфроса, который расколол не только Театр на Таганке, но и всю московскую театральную среду.

— Это история, которую вот-вот поймут. Потому что в нашем «лагерном» представлении Эфрос — против Любимова, «таганковцы» — против Эфроса... Я недавно прочитал интервью сына Эфроса Дмитрия Крымова, который благородно и точно определил ситуацию в Театре на Таганке: в его разборе нет даже намека на мстительное чувство, на пафос «своих-чужих».
Но тогда мы думали, что великий режиссер Анатолий Эфрос не может согласиться на предложение партийных чиновников возглавить театр после того, как Любимова выгнали из страны. И Ефремов, и Ульянов, и Товстоногов отговаривали Эфроса от этого шага, который закончился трагически...

— Вы написали статью, где утверждалось, что Эфрос вольно или невольно помог режиму освободиться от Любимова.

— Из этой статьи были вычеркнуты строчки, что это была пьеса, сочиненная на Старой площади: «Одним ударом — две судьбы». То есть двух великих художников «развели» по политической статье.
Перед самим собой мне бывает странно, смутно и неловко за избыточную лихорадку в истории с Эфросом и Любимовым, за те панические выбросы публицистического свойства...

— Сейчас считаете эти выступления ошибкой?

— Нет. Это будет вранье, если я начну каяться. Бедного Леню Филатова тогда кто-то спровоцировал на покаяние, и это ему было мучительно. Это ведь была борьба семейного, а не театрального жанра — мы все понимали, что к нам пришел великий режиссер. Но моральная составляющая этого прихода была непростой.

— Когда вы слышите словосочетание «Владимир Высоцкий», какие образы оживают в памяти?

— Возникает полиэкранная картина, где рядышком — поездка в Измаил на съемки картины «Служили два товарища», и здесь же — последняя встреча у него дома, на Малой Грузинской, куда я привез его на своей машине, потому что у него прокололи шины. А я тогда хотел похвастаться, что хорошо вожу. И я, нарушая правила, доехал, а он сказал: «Молодец, аккуратно водишь»... Помню, Эрдман спросил у Володи: «Как вы пишете свои песни?». — «Я на магнитофон. А вы, Николай Робертович?». — «А я — на века».

— Вернемся к сегодняшней премьере. В пьесе «Самоубийца» дважды цитируют «Известия»...

— Совершенно верно. Я подумал, что образ этой газеты не самый дурной в нашем сегодняшнем восприятии, в отличие от газеты «Правда», и хотел заменить «Известия» на «Правду». Но потом решил не трогать слова Эрдмана, поскольку «Известия» больше на слуху зрителей. С вашей газетой там связан гениально смешной диалог. Сосед уверяет главного героя, Подсекальникова, что жизнь прекрасна, а тот отвечает: «Я об этом в «Известиях» даже читал, но я думаю — будет опровержение»...

«Известия» № 053 (27094)
28 марта 2006 г.