В Питере прописана любовь

Известный актер Театра на Таганке в последнее время больше занимается режиссурой, поставленные им спектакли и оперы идут в Германии, Америке.
О том, почему Петербург стал ему родным городом, какую музыку он слышит в его архитектуре, Вениамин Смехов рассказал корреспонденту «Тайного советника».

Питер никогда не был Ленинградом

— Вениамин Борисович, вы, коренной москвич, как-то сказали, что приезжаете в Питер как домой. А как же тогда Москва?

— Как человек литературный, не могу отвечать на вопрос прямо. Начнем с Питера, который всегда был Питером и никогда не был Ленинградом для меня и для людей моего круга. Начнем с того, что чувствительность к наземному искусству, к застывшей музыке в архитектуре началась с ожога в мозгу, когда мне было четырнадцать лет. Тогда по обмену я попал в молодежный лагерь в Ольгине, он был именно молодежным, а не пионерским. Нахождение в нем сопровождалось всякого рода радостями, в том числе и сомнительными, и одновременно поездками в Питер. Вот оттуда у меня постоянная жадность к осмотру архитектуры.
Как сказала в беспримерном четырехчасовом интервью моей жене Марина Ладынина: «Мне предложили улицы, а я ухожу в переулки». Вот и я ухожу в переулки.

Питер — это музыка архитектуры, Исаакий, Нева, первые счастливые вспышки радости. С тех пор — с 1955 года — город остался для меня замечательным городом, сколько бы ни перебивали аппетит самые прекрасные места на свете.

Питер — это город, где по-настоящему, стопроцентно состоялась Таганка. Москва принимала ее по-разному, но Питер — оглушительно. Это случилось весной 1965 года в ДК Первой пятилетки (ныне уничтоженном. — Ред.). Театру на Таганке был ровно год, и годовалый «ребенок» научился ходить в Питере. Тут он научился ходить по венкам славы, по ступеням заслуженного успеха.

— Значит, раньше ездили за славой в Питер, а теперь в Москву?

— Произошла рокировка, но не будем уделять этому внимания, потому что это гадкая политика. А прекрасное искусство и любовь оказались прописаны в двух городах.

— Если «архитектура — это застывшая музыка», то, может, скажете, в каком районе города какая музыка?

— Я не такой самоуверенный, чтобы говорить об этом. У меня была первая повесть, по заслугам не опубликованная, о том, как человек, ставший актером, убегал из актеров. Это я о себе писал. Там каждый город я описывал через формы музыкальных произведений.

Мне кажется, в Питере было бы много разных влияний. Очень люблю музыку, звучащую на Московском вокзале. Как сказала мне моя жена, эту музыку в советские времена, наверное, потому назначили звучать, что из-за совпадений литавр она напоминает гимн Советского Союза. Но все равно это суровая, грустная и красивая музыка северян.

Думаю, что в архитектуре Питера много Грига. Эта музыка как бы сопровождает все путешествия по городу. Питер одинаково располагает опасаться, ругаться, скучать, испытывать холодрыгу, даже в самое жаркое время. И одновременно это нервное дыхание, счастливый восторг перед откровением гениальных итальянцев.

— Что вам нравится больше всего в городе?

— Бывший Кировский, ныне Каменноостровский проспект, наверное, из-за «Ленфильма». Но все равно любой город отзывается людьми. Питер осчастливил меня тем, что он явился мне благодаря дружбе с братьями Орловыми — Алексей был одним из лучших спортивных журналистов, а Миша мой ближайший друг. Это семейство из Ольгина. Мама Орловых — автор замечательнейших книг о Римском-Корсакове, Глинке и особенно Чайковском. По-моему, она даже автор известной версии смерти Чайковского.

— Какой?

— Что его убили. Согласно этой версии, было распоряжение князей убрать его, потому что он стал близок к кому-то из них.

«Высоцкий мог дать мне в глаз»

— По вашим книгам, статьям заметно, с какой теплотой вы рассказываете о своих ролях...

— Мне кажется, что у меня там с температурой все в порядке. Я бываю горяч, когда рассказываю о том, как играли на сцене Золотухин, Высоцкий, Демидова. В 1980 году в «Авроре» вышла подборка из моей книги о Театре на Таганке «Мои товарищи актеры». Это было моей печальной гордостью, потому что там — единственная работа, написанная о живом Высоцком. Золотухин рассказал об этой книге Высоцкому, и тот стал требовать экземпляр. Я сказал ему: «Там есть строки, которые могут тебе не понравиться». На что он ответил: «Мне Валерка рассказал. Дари».

— А что ему могло не понравиться?

— Я написал о том, что Высоцкий с гитарой, со стихом — это один человек, а Высоцкий в жизни — совсем другой. Там были такие упреки ему, за которые я мог получить от него в глаз.

— Например...

— Там была фраза, которой я гордился как литератор: «И вот он уже не похож на себя, потому что меняет друзей на фаворитов». Эта фраза, казалось мне, должна была его задеть, а она не задела его. После его смерти мы прощались с ним в его квартире, и я увидел книжку «Авроры» около его подушки.

— Как вы думаете, почему для нынешнего поколения Высоцкий не является тем, кем он был для вашего поколения?

— Это не так. Как-то я спросил у Василия Аксенова, когда встретились с ним в Америке: «Что для тебя главное в подходе к этой стране?» Он ответил: «Ничего не надо обобщать». Вы сейчас обобщаете. Я, например, свидетель того, что сегодня есть молодые люди, которые влюблены в поэзию Маяковского.

Русский язык не испохабить

— Как вы относитесь к тому, что среди ваших коллег стало очень модным называть творчество «проектом»? Теперь «проекты» и у режиссеров, и у актеров, и у музыкантов.

— Очень смешной русский язык, конечно. Вы знаете, когда мы слышим все эти новоязовские образования — люди, так или иначе связанные с русским словом, — нас охватывает вполне негативное чувство. Но русский язык на самом деле гораздо умнее, богаче и лучше, чем все, кто о нем треплется. Он вместителен. Владимир Даль когда-то говорил, что в русском языке нет ни одного русского слова, кроме на букву «а». О том, как испохаблен русский язык, говорят не только сейчас, об этом писали адресаты и Тургеневу в 1860 году. Оказывается, чувствительность эта свойственна носителям языка. Переимчивость языка — это часть его собственного богатства. Достоевский называл это «великой отзывчивостью русской души».

— Но я не только про развитие языка спрашивал. Продолжение «Трех мушкетеров» — это был проект или творчество?

— Посередине. Не надо обобщать.

Беседовал Андрей Морозов.
«Тайный советник» (Санкт-Петербург), № 19 (347).
25.05.2009.