Вениамин Смехов — лучший Атос и первый Воланд

Когда Вениамин Смехов, лучший Атос мирового кинематографа, первый Воланд русской сцены, покидал в ноябре прошлого года Омск, одним из ярчайших его впечатлений от города было повышенное внимание со стороны омских журналистов. И, хотя увернуться от интервью журналу «Два в одном» актеру не удалось, он начал разговор как раз с неимоверного количества собственных интервью в Омске.

«Злостный таганщик» в немецком «плену»

— Мне уже поздно кокетничать, я конечно, доволен и удивлен этим очень, но, как Брежнев относил свою популярность на счет всей партии, так и я — на счет театральности и киноэффекта физиономии, которую вы все видели с детства, в основном — в одном-единственном фильме, а ведь я все-таки снимался в разных. Хотя... Очень многие, к моей радости, помнят «Али-Бабу» (мюзикл «Али-баба и 40 разбойников» — И.О.), который я, конечно, гораздо нежнее опекаю своей памяти, нежели «Трех мушкетеров», ибо я сочинил, поставил этот фильм, и это была большая удача прекрасной компании актеров и композиторов.
Удивительно было и то, что на творческий вечер в Омске несколько человек принесли мои книжки, в том числе изданную в 90-м году и словно растаявшую... А здесь хранят. В основном те люди, которые благодарны «Театру на Таганке» и именам, и прежде всего — Высоцкому, Любимову...

— Однако Таганка — это уже история. Сейчас Вы практически постоянно работаете за границей. Чем Вы сейчас живете?

— Поставил разные спектакли, в разных жанрах, в разных странах, и жду возможности сделать это у себя, в России. И драму, и оперу. В прошлом году я поставил «Лекаря поневоле», в этом году — «Мастера и Маргариту» по собственной пьесе, переведенной на английский язык. Когда стал выездным...

— А Вы были невыездным?

— Конечно. Я был «злостным» — из-за моего выступления, которое случилось в трагический период Таганки, когда нам велели забыть слово «Любимов». Тогда мы стали не только невыездными, мы стали почти запрещенными... Были поданы документы нескольких актеров на получение званий — и все были сняты... В том числе и мое.

Я путешественник, я кочевник, я очень люблю гастроли. Просидеть на одном месте два месяца — это для меня как вся жизнь. А в 1988 году мне впервые разрешили выезд за рубеж. Сначала я начал ездить с театром, потом — вдвоем с женой, Галиной Аксеновой. Постепенно появилась такая корпорация: Галя — переводчик, театральный и кинокритик, журналист, — и я. Сначала это были путешествия в Германию, Францию — по друзьям-эмигрантам. Попутно были гастроли. А дальше...

В 90-м году я договорился с Любимовым, что больше играть не буду. Но совсем уйти я не смог: примерно тогда начался страшный скандал и политическая диверсия бывшего товарища моего Коли Губенко, раскол театра, и поэтому я принципиально оставил свой портрет висеть в фотогалерее артистов, а сам приходил в театр только чтобы сыграть два спектакля — «Мастера и Маргариту» и еще «Дом на набережной». Это длилось восемь лет, а потом... Потом появился выбор.

Первое предложение поставить спектакль за границей было от очень сильного музыкального продюсера Германии Клауса Шульца, который предложил мне и Давиду Боровскому, лучшему, наверное, художнику театра, поставить в Ахене (Западная Германия) оперный спектакль «Любовь к трем апельсинам» Прокофьева.
Шульц спросил во время переговоров: «Что Вы хотели бы поставить?» Я стал называть, естественно, Булгакова, Островского, Эрдмана, Мольера, Гоголя... Он кивнул и сказал: «Прокофьев, «Три апельсина». Я открыл было рот сказать «нет», но Галя вдарила мне по ноге под столом, и я сказал «да». А потом она мне объяснила, как невежде (жена ведь умнее меня, женщины вообще лучше мужчин, особенно в России): «Ты же любишь Маяковского, ты же любишь авангард... А это — Мейерхольд». И рассказала всю историю этой пьесы.

Я увлекся ею и поставил, тем более что рядом со мной был абсолютный гений Боровский. Для того чтобы преодолеть невежество в области нотной грамоты, я год проходил в наушниках — пока не выучил наизусть оперу и не смог блистать перед оперными артистами опрятным знанием того, что они должны исполнять. Работа была сказочная, результат был лучше, чем я мог предполагать.

Потом было приглашение в Национальный театр города Мангейма. Там была другая опера, классическая, «Дон Паскуале» Доницетти. Потом — две работы в Мюнхене.
Но времена изменились, в Германии наступил кризис, изменился бюджет, отношение к гостям, и я все дольше и дольше жду следующего приглашения, потому что Германия мне очень нравится.

— Ведь Любимов тоже ставил оперы?

— Это я — тоже, он — главным образом. Он был «оперным уполномоченным». И когда я только начинал работать в Германии, надо было как-то обойти болезненное диктаторство Любимова. Он любил нас, но — только когда мы рядышком как актеры. Надо было отпроситься так: «А, я там капустник ставлю, «Любовь к трем апельсинам». Это было важно, потому что в январе того же 1991 года, объявленного у нас годом Прокофьева, в Большой баварской опере Любимов ставил «Любовь к трем апельсинам», и художником тоже был Боровский.

Израильский режиссер и американский педагог

— В Израиле, в театре Хан, за стеной Святого Города, в древнем театре в караван-сарае я поставил булгаковского «Дон Кихота», последнюю пьесу Михаила Афанасьевича, которую премудрые театроведы считают неудачной, а я в нее влюблен. Я сделал спектакль, где в первом акте люди должны были страшно хохотать: это клоунада, а во втором — плакать. Потом я должен был ставить Гоголя в Хайфе, но тут случился международный детский фестиваль, на который съехались и русские эмигранты. На глазах у директора театра, друга Любимова, я подписывал кассеты с «Али-Бабой». И он предложил мне поставить перед Гоголем «Али-Бабу» на иврите. Я согласился.

Хайфа — это город, где уникально мирным образом уживаются евреи и арабы. Арабы — христиане. И у меня в труппе половина была сабров, коренного населения, а половина — арабов. На пресс-конференции после премьеры журналисты, настроенные по-тель-авивски, а не по хаифски, (Израиль — маленькая страна, но она больше Америки) спросили у моей труппы (а они вперемежку уже сидели): «А какие у вас были этнические конфликты во время репетиций?» И вдруг труппа, к моему удивлению, хором произнесла абсолютно русское, непроизносимое для журналистов слово: «Пошел ты...» Мне было очень приятно. Политика — сволочь, а искусство прекрасно.

В Америке я не только ставил спектакли, но и преподавал. Преподавание — это для меня больше нервов, я не очень хорошо знаю английский. Кроме того, в системе американских университетов невозможно предаваться искусству целиком. Там занимаются искусством три часа в день, а мне надо — сутки. В театральном училище человек учится театру с утра до вечера, а в Америке он еще и учит биологию, химию, музыку...

В их обществе театр занимает другое место. Это у нас театр вместо всего — религии, политики... А там я не могу многого требовать. Хотя... Я не понимаю Америки, несмотря на то, что очень много там бываю. Но там есть очень много интересного. Как во Франции, в Германии и в Омске. Правда. Люди не делятся на французов, евреев, арабов, русских или турков. Они делятся на хороших и плохих, веселых, грустных, дураков, умных, старых, молодых...

Мастер и ученики

— Расскажите, пожалуйста, о своих иностранных учениках.

— Несколько американских студентов после моего курса переехали в Москву и учились здесь. Один из них сейчас режиссер во МХАТе, а другой, Сэм, поехал по моей рекомендации не во МХАТ, а в театр имени Вахтангова. Поехал на 3 месяца, а остался на четыре года. Стал любимцем всего училища Щукина.

В прошлом году я его снимал в Москве, в телевизионном спектакле «Лекарь поневоле». По счастью, телетеатр, который я очень любил, потихонечку возрождается. «Лекаря» я перепридумал, и одну из ролей играл Сэм. Играл с акцентом, поэтому Слава Невинный, который играл господина Жеронта, смотрел на этого внепланового жениха героини и подозревал в нем иностранца. Ради этого я добавил ему фразу: «И говорит как-то странно...»

Пара учеников у меня даже достигли каких-то звездных моментов. Один — Дэвид Швиммер — стал знаменитым, играет в сериале «Friends», «Друзья». А был просто Понтием Пилатом...

— То есть?

— Он играл в театре «Looking glass», «Зазеркалье», в городе Чикаго. Сейчас он один из самых знаменитых. Тогда театру было всего 10 лет, и это была реализованная мечта Любимова: актеры не заводят себе семей, потому что живут только театром. До шести вечера вкалывают на работах, потому что театр не приносит никаких денег, с шести до семи — медитация, и с семи вечера они готовы работать хоть у Мейерхольда в кубе! Они пластичны, они циркачи, у них Станиславский — бог. И вот с этим коллективом мы с Галей работали в качестве консультантов спектакля «Мастер и Маргарита». Дэвид играл Пилата. Спектакль был известный.

— Он начинал у Вас?

— Нельзя так сказать. Меньше меня хвалите, пожалуйста. Как у меня можно начинать, когда я сам у себя еще не закончил? Я с собой не разобрался еще. Но я стараюсь держать марку.

— Что и где Вы планируете создать в ближайшем будущем?

— Я буду ставить «Закат» Бабеля в Атланте. Это будет вторая моя постановка «Заката», и снова мы будем работать в ансамбле с одним из лучших балетмейстеров и прекрасных танцовщиков выпуска Барышникова, Сергеем Казадаевым, у которого сейчас свой балетный театр в Чикаго. Он мой друг, и он много раз помогал мне бескорыстно.

Бескорыстие — это особая тема работы на Западе. Все, что касается театра, — ближе всего к нашим привычкам, когда люди прежде всего безумные, безрассудные, и хотят творить. Но, конечно, есть и прагматизм: «Если у меня все получится, меня возьмут в Голливуд». А если нет — то он так и будет до старости играть, и будет улыбаться, и будет доволен, и никогда не будет на морде рисовать несправедливо загнанной судьбы.

— В последние годы Вы работали только за рубежом?

— Почему? Я снял в своей семейной корпорации 30 серий передачи «Театр моей памяти». Серии получись разные, какие-то удачные, какие-то нет, но это большая радость для нас, это объяснение в любви. Вообще одна из главных забот — это успеть объясниться в любви к прекрасным людям искусства. Иногда получается сделать это только вслед ушедшим, как получилось с Юрием Визбором. Но зато с Булатом Окуджавой, с Александром Володиным мы успели сделать передачу.

Театральный универсал

— Я очень люблю радио, чтецкую работу. Я записал очень много, целых восемь названий русской классики на диск — это была большая профессиональная работа. Я читал на радио «Эхо Москвы» «Мастера и Маргариту» и «12 стульев» — несколькими голосами. Это очень хорошее, приятное, вахтанговское занятие. Я озвучивал много фильмов. И это, может быть, даже более интересные для меня воспоминания, чем работа на экране.

— Какая из работ по озвучиванию больше всего Вам запомнилась?

— Был фильм «Пастораль» Отара Иосилиани, гения мирового кино. Он озвучивал роль своим голосом, с акцентом, хоть и по-русски. К тому же голос должен был быть помоложе... Именно из-за этого фильму давали 10-ю категорию и задвигали. Зиновий Гердт попросил меня спасти ленту. И я озвучивал этот сказочный фильм на «Мосфильме» ночью, поскольку не давали ему ничего — ни времени, ни денег... Там даже в титрах нет моего имени, потому что это было спасение.
Еще одна важная для меня работа — знаменитый мультфильм «Волшебник Изумрудного города». Я изображал там злую волшебницу Бастинду, а Высоцкий — Волка...

— Сейчас возможно существование той формы театра, каким был театр на Таганке?

— Только таким театр и должен быть. Студийным театром, где работают без пауз, без передышки, где режиссеру не задают слишком много вопросов, а пробуют и пробуют. Театр, где в родстве и актерская психологическая, реалистическая школа, и цирковой трюк, и эстрадная песня, и бардовская эстетика, и свет, и музыка, и танец, и все, что хотите. Театр синтеза. Но... это уже не сегодняшняя Таганка.

В какой-то степени витамины таганского прекрасного эксперимента существуют в театре у Константина Райкина, а торжествуют — у Петра Фоменко, где все всё умеют. Но у Фоменко есть то, чего никогда не было на Таганке — это феномен семейного театра, когда режиссер любит своих актеров как своих детей. Может быть, такое было отчасти у Евгения Багратионовича Вахтангова.

Когда я делаю спектакль за рубежом, я рассказываю о разных русских театрах, о Станиславском, Мейерхольде и Вахтангове, а потом объясняюсь в любви и к ранней Таганке и к Фоменко. Я стараюсь работать в рамках понятия «family theatre», «семейный театр». Когда я ставил «Ревизора» в Мюнхене, труппа была разноплеменной семьей: Хлестаков был турок, две девочки были из России... Сейчас на Западе очень много русских. И если еще года два-три назад студенты из России на Западе были связаны или с эмигрантами нынешними, или эмигрантами будущими (приехали учиться — а потом остаются), то в последние годы я все чаще вижу тех, кто не сомневается, что вернется домой. И совершенно не обязательно в Москву или в Питер. Я вспоминаю конкретные лица в разных университетах из Сибири, Краснодара, Казахстана...

— Как вы проводите досуг?

— Все, что зарабатываем, тратим на путешествия. Жена не дает ничего подкопить. И это очень приятно. Мы бывали в Турции — это сейчас для российской богемы вместо Крыма, Аргентине, Бразилии, Сингапуре, Австралии... Но... Может быть, это не надо печатать? Я не хочу, чтобы мне завидовали. Потому что у всех все будет. Я обещаю!

Ирина Скворцова.
«Два в одном» (журнал), Омск, март.2004 г.