Пора-пора-порадуемся за Вениамина Смехова

Тонкий. Чуткий. Необычный. С талантом на притязательный вкус. Не прав, кто скажет «актер одной роли» (разумея «Мушкетеров», в конце концов, бог с ними), но прав, кто допустит — «актер одного театра». С Таганкою не расстаются. С той Таганкою, разумеется. Которая была и осталась культурной бомбой своего поколения. А Смехов... столько раз играл там то бога, то черта, что впору — согласно бодлеровской строке — воскликнуть: так примешай же ты, грустный философ, стремящийся к легкомыслию, «к безумью нашему — иронию свою».
Нынче же... «беспафосную круглую дату» Вениамин Борисович отметит у друзей в Берлине; собственно, там, где окончил войну 98-летний отец, дай бог здоровья. Там мы Смехова и застаем...

— Иногда меня умиляет нежное вранье наших газет. То сообщат, что в больницу попал, — спасибо, что не под поезд. Как говорил Александр Сергеевич, если сзади кто-то плюнул на мой фрак, дело лакея — стереть это. Впрочем, мне только лучше: столько друзей сразу же звонит, переживает.

— Будьте снисходительны: любимый артист...

— Оставим комплименты. Они не для моего возраста. Хотя всю жизнь привык быть моложе тех, кто меня окружает. Хорошая привычка, шутка лишь в том, что расставаться с нею приходится неожиданно: только в последнее время обнаружил, что в разных добрых компаниях (словами гениального Эрдмана — «какая у тебя компания, такие и успехи») я вдруг оказался старшим. Но накануне юбилея решил повидать людей, которые всё же старше и продолжают учить таких скромных типов, как я, уму-разуму...

— И кто эти люди?

— Во-первых, мой отец, ему 98 лет. Мы с ним недавно гуляли три часа — он рассказал так много интересного про Гомель (почти все Смеховы оттуда), про войну, которую завершил в Берлине и в Хемнице... Потом — и это высокая честь — меня пригласили на 90-летие Тонино Гуэрры и на 60-летие Славы Полунина. Причем Слава подарил мне 70-летний коньяк, родившийся под Парижем чуть не день в день со мной.

— Откроете?

— Ну зачем же! Ему еще жить и жить. Вот будет 80 — тогда и попробую. А 4 сентября вместе с д'Артаньяном и Портосом мы приглашены во Францию, где в Гаскони установят памятник мушкетерам — там точно зафиксированы наши физиономии...

— А кто скульптор?

— А вы догадайтесь.

— Да я догадался.

— Не сомневаюсь. Или вот еще по поводу стариков: мои немецкие друзья хотят меня познакомить со знаменитым актером голландского происхождения по имени Йоханес Хеестерс; ему самому — 106 лет, а жене — 70. Замечательная молодая семья, а он сам продолжает играть в оперетте... Кстати, серьезный повод задуматься, насколько спасителен жанр музыкальной комедии. А я вот кинулся в танго...

— В каком смысле — кинулись?

— А сделал несколько подарков самому себе: во-первых, выходит мой трехтомник, его представят осенью на Международной книжной ярмарке. Во-вторых, следуя здоровому желанию быть легкомысленным, выпустил диск «12 месяцев танго» — то есть сочинил 12 новых текстов на восхитительные мелодии польского танго 30-х годов. В ноябре их исполнит с необходимой дозой иронии Алика. А на самом диске между песнями я читаю стихи Мандельштама — послушайте. Все это — лучшее доказательство чудного настроения. Притом что на свете много печали: потери, страшные испытания, весь этот ужас, что творится нынче в Москве в воздухе... Но остаются друзья, любимая жена, умные дети и запас легкомыслия!

— Как без него, когда такая фамилия!

— Вы правы. На древнееврейском слово «симха» означает «веселье». Гласных не было, а эти буквы — с, м, х — перешли в русский язык и стали «смехом».

— Теперь больной вопрос: почему Таганка перестала быть вашим театром?

— Она была и остается единственным театром... в моей памяти. Знаете, на расстоянии любить мой театр гораздо эффектнее и справедливее, чем попадать в какие-то неловкие ситуации не с Юрием Петровичем Любимовым, которому я на всю жизнь благодарен, а скорее, с его женой. Но... браки совершаются на небесах, что делать.

В 1998 году я покинул Таганку, сыграв последний раз на сцене Воланда. Ничего дурного говорить не хочу. И не умею. Искать дурное надо в себе. Это старый завет. Мне хорошо помнить Таганку — как сказал мой герой Воланд: «Зачем же гнаться по следам того, что уже окончено». Вы меня поняли.

— Кстати, многие отказывались от этой роли...

— Ну... мне неслыханно повезло, что этот спектакль оказался первым. Прорыв! Как Гагарин — первый космонавт, так «Мастер и Маргарита» — наш первый спектакль. Это Библия тире проза, лучшая книга России последнего времени. И работа Любимова, несмотря на обязательное количество каких-то шероховатостей, недоделанностей, стала бомбой. Таковой и осталась в истории. А у меня в этой истории наряду с актером Шаповаловым (Понтием Пилатом) была главная роль — мое главное актерское везение (хотя говорил Любимову в свое время, что идеальные фигуры для Воланда — Гафт, Евстигнеев или Гердт).

— Еще один больной вопрос. Ваша фильмография очень избирательна. Это не 200 фильмов, поменьше. Что, от многого отказывались?

— Во-первых, в те времена, когда партийное бюро решало больше, чем режиссер, меня приглашали довольно часто, но не столь же часто допускали к съемкам. (А что, сегодня по-иному? Сегодня роль партии играет доллар!) Тем не менее я неплохо себя чувствовал, ибо театр для меня был абсолютно божественен, а кино считал искушением дьявола. Мои товарищи, которые активно снимались тогда, уж слишком ценили свои временные успехи. Понимаете, кино — это прежде всего оператор, режиссер, монтажер. А театр — это актер.

— Но каким-то образом вы попали все же в «Служили два товарища» на роль барона Краузе — вашу первую картину...

— А это тогда Высоцкий вместе с гениальными сценаристами Дунским и Фридом уговорили меня на этот шаг. Ведь роль-то была недописана. Впрочем, недописана и осталась, ограничилась двумя эпизодиками... Но Высоцкому я остался благодарен навсегда. Получив книжечки с нашими фотографиями, мы сложили друг другу стихи — Высоцкий написал:

Служили два товарища
В однем и тем полке,
А третьего товарища
Варили в котелке.
Пусть солнце киногения
Не так уж чтоб взошло —
Твое изображение
Есть в книге всем назло.
Но вот в умах брожение
И рвение за гения —
Есть в книжице изъян.
Всегда уверен в Вене я,
Его изображения
Да наводнят экран!

...Благое пожелание любимого поэта Владимира Высоцкого. Но я его не очень выполнил. Да, часто приходилось отказываться. И вообще вот уже 20 лет из трех своих профессий — актера, режиссера и писателя — я предпочитаю четвертую: путешествия. Мы с моей Галей Аксеновой двигаемся по маршруту искусства, любви и наших интересов.

— Часто говорят сегодня об испорченности вкусов, об умерщвлении искусства и проч. Вы не поддаетесь общим настроениям?

— Речь идет об эпохальных сдвигах. Вот была эпоха, которая сама себя не умела оценить, — это великое время русского авангарда (от начала XX века до 30-х гг.), хотя оно оставило след в каждой точке мировой культуры. Даже нам, актерам Таганки, посчастливилось видеть живого Николая Эрдмана!
Знаете, не берусь быть решительным и самоуверенным, не умею. Пусть этого не будет и в нашем интервью — могу лишь любопытствовать, предполагать. И мне интересно: как так получается, что нынешние взрослые столь сильно ругают молодежь? Я же, напротив, при всем почитании старших (для меня примеры из живых — Табаков, Джигарханян, Юрский, Войнович), повсюду вижу примеры замечательной молодежи. Взять Пермь, которую полушутя-полусерьезно объявляют третьей культурной столицей. Побывав там на открытии поэтического фестиваля, я обнаружил огромное количество потрясающих поэтов! Специально говорю с пафосом. Или такие театральные режиссеры, как Кирилл Серебренников, — тоже, конечно, надежда. Так что совершенно необходимо сейчас фиксировать все молодые порывы, которые чем-то должны будут аукнуться в будущем. Как в свое время русский авангард. Тогда мы и узнаем, что же творится сегодня — время тусклое и покрытое смогом, что потонет в наводнении памяти, либо время это произведет серьезную работу в следующих поколениях.

Ян Смирницкий.
«Московский Комсомолец»,
10.08.2010 г.