Музык прекрасной дамы

«Товарищ Атос», как часто называют Вениамина Смехова работники ГАИ, с недавних пор бывает в России лишь наездами. А живёт он то во Франции, то в Германии, то в Израиле, то в Америке — там, куда позовут работать. Сейчас он прилетел в столицу из Франции, чтобы удивить соотечественников своим новым интернациональным спектаклем «Две сестры». За границей самый печальный из четырёх мушкетёров ставит оперы, пишет книги, обучает студентов, готовит пьесы — в общем, отрабатывает по максимуму все свои, как он сам говорит, творческие аппетиты. В прошлом году Смехову исполнилось 60 лет, и, как принято выражаться в дежурных панегириках, бывший актёр Театра на Таганке полон сил и энергии. Он с неподражаемым восторгом рассказывает о своей семье и, похоже, действительно счастлив.

— На стенах и полках вашей квартиры — портреты и книги Маяковского. это ваш любимый поэт?

— Один из любимых. В моей жизни имели место три события, связанные с Маяковским. Первое — несколько телевизионных спектаклей 60-70-х годов с молодыми актёрами Таганки. Второе произошло в 1967 году. Любимов доверил мне писать сценарий к пьесе «Послушайте». Тогда я впервые оказался на страшном побоище, то есть на принятии спектакля. Дело происходило за закрытыми дверями в Управлении культуры. Помню, Любимову очень помогло его «швейкование». Есть такой замечательный глагол — «швейковать». Вот он и «швейковал»: они ему цитату из Ленина, он — из Маркса. Они — из Маркса, он им — из Ленина. Так они и били друг друга цитатами. Любимов умел охранять своё детище! Тогда же я впервые увидел Лилю Брик. Она вышла, посмотрела на нас, на лицо начальника, которое не поместилось бы в этот кадр (указывает на объектив камеры фотографа — Д. Г.), вдруг всхлипнула, сказала: «Закроют...» — тихо села. Спектакль в итоге вышел. И третья моя встреча с Маяковским — спектакль «Две сестры» по переписке Лили Брик и Эльзы Триоле. Это пьеса-коллаж. В ней есть и театр, и кино, и песни, и танцы, а также стихи Маяковского и Арагона. Как говорила Лиля Брик, «нам судьба подарила по поэту». Ей — Маяковского в Москве, Эльзе — Арагона в Париже. Премьера «Двух сестёр» состоялась в Марселе, а сейчас спектакль прибывает в Москву и, надеюсь, будет сыгран здесь не хуже, чем во Франции.

«У меня в памяти сохранилось, как Лиля на даче в Переделкине учит нас с Аликой (младшая дочь. — Д. Г.) бульон приправлять лимоном, выжимая из него живой сок... У Лили я познакомился и с разными сортами сыра, с рокфором в старинной вазе под стеклянным колпаком («откроешь — вонища на весь дом, но ведь вкусен, мерзавец»)... Фруктовый чай, пакетик растворяешь и вдыхаешь аромат полуживого шиповника. Лиля Юрьевна смеялась: «Все с ума сошли, кричат, что он лечит от всех болезней. Пропьешь 200 пакетиков — и здоров до самой смерти. Людям нужен новый пенициллин! Маяковского тоже сделали пенициллином». Из книги В. Смехова «Театр моей памяти».

«Лиля Брик — муза русского авангарда», — сказал как-то Пабло Неруда. Что не исключает, однако, целого моря грязи, которое на неe выливалось, выливается и будет выливаться, как и на всех прекрасных дам, которые живут не по правилам. А это и есть главная заповедь Прекрасной Дамы...

— То же относится и к вашей жене?

— У нас взаимное обслуживание. Она моя муза, а я её «музык». И эта музыка разыгрывается довольн давно. Мы живём в одно дыхание и не расстаёмся вот уже десять лет. Прошли через много испытаний — и личных, и политических, и театральных. И я желаю всем хорошим людям испытывать то счастье, которое испытываю я уже много лет. Галя — важный соучастник всех моих преступлений.

— Как вам удалось прожить столько лет с одной женщиной? Для человека вашей профессии — факт достойный удивления.

— А я и не верю, что живу в реальности, ибо в реальности должна преобладать скука. Как писал Тонино Гуэрра, «русская женщина — это метеорит, полный чувств». Галя — прекрасный теа-киновед, журналист, декан русского отделения Лингвистического института в Вермонте, очень живой и необычайный человек, красивая женщина, сгусток славянкой энергии. Если бы не она, меня бы физически могло и не быть на земле. Кстати, скорее всего, Галя будет очень недовольна, что я так долго о ней говорю.

— Ваши дочери Алика и Елена...

— У меня самые лучшие дочери в мире. Сын старшей дочери Елены Леонид, четырнадцати лет от роду, скоро должен зайти ко мне починить телевизор. Он большой специалист по всем видам техники, сейчас определяется в своих многочисленных пристрастиях: литература, поэзия, живопись, кулинария, бизнес. Я, со своей стороны буду счастлив, если он станет талантливым поваром. Потому что это одно из самых надёжных художественных занятий для мужчины. Мама Леонида Леночка работает в Информкино. Младшая дочь, Алика, сыграла в последнее время сразу несколько ролей, и главная из них — роль матери собственного сына Артёма. Я предпочитаю называть его Артамон Николаевич.

— Почему так официально?

— Из уважения. Статный, щекастый, видный мужчина с совершенно пронзительным взглядом, который, конечно же, обещает много побед. Артамон Николаевич справил свою первую годовщину. Он бегает, прыгает и ставит всех на свои места. А мама, Алика, поёт, и мне очень нравится как она это делает.

— Вениамин Борисович, как вы объясните разницу в характере — вашем и младшей дочери? В отличие от вас Алика стремится к публичности, ей импонирует внимание со стороны общества. Вы же, насколько я понимаю, предпочитаете оставаться в тени...

— Во-первых, Алика молода и хороша собой, а народ должен знать своих красавиц. А во-вторых, я живу не по своему расписанию. Я — фаталист. Меня несёт. У меня есть предложения — я двигаюсь. Меня вовсе не смущает публичность. Так что разницы с Аликой в этом плане у нас нет. За исключением того, что я, пожалуй, более пугливый, более опасливый, более консервативный по сюжету своей жизни. Алика — человек рискованный и смелый по части экспериментов над собственной судьбой, что меня часто пугало и настораживало. Я очень боялся за Алику, но всегда гордился ею. Я отношусь к ней как к талантливому коллеге, как к замечательной и сильно недоигравшей актрисе, как к интересной певице (о репертуаре не говорю) и как к человеку, который добился очень многого благодаря персональному таланту и смелости. Лена же ближе к моему пугливому характеру. Тем и отличается от Алики. Она сразу послушалась, когда я отсоветовал ей идти на сцену. Хотя, наверное, из неё бы вышла замечательная актриса. Она очень музыкальна. Обладает многими достоинствами. И предпочла реализовать их в любви к собственному сыну. У неё много друзей. Она очень общительна. Лена — человек праздника.

— Вениамин Борисович, последние годы вы путешествуете по миру, ставите спектакли, преподаёте, консультируете — вольная птица... Вам не наскучила такая независимость? Не возникает желание вернуться под крыло какого-нибудь режиссeра?

— Как говорят американцы, this is a good question. Начну отвечать со своей любимой роли. Вспомните одну из самых сильных фраз Воланда: «Никогда и ничего не просите. Никогда и ничего. В особенности у тех, кто сильнее вас». Дальше следует сомнительный сарказм: «Сами предложат и сами всё дадут». Однако «никогда и ничего не просите» — это и есть то, что ведёт меня по жизни все последние годы. Я не хочу сидеть сложа руки, не хочу повторять пройденное. Пока Бог даёт мне силы, буду развивать все три своих аппетита — актёрский, режиссёрский и литературный.

— Не отразилась ли на вашей жизни мистическая роль Воланда каким-либо странным образом?

— Бог милостив. Ничего, кроме счастья, я не испытал, поэтому мне грех жаловаться. Я даже записал на диск аудиоверсию «Мастера и Маргариты». В мистической Праге я поставил в мистический период мистической постановки мистическое произведение «Пиковая дама».

«В 1975 году я получил роль Воланда и, когда читал за кулисами приказ Ю.П. Любимова, глазам своим не верил. Мечтать боялся — так был убежден в любимовской нелюбви ко мне». Из книги В. Смехова «Театр моей памяти».

— Вы ставите оперы. Довольно необычный выбор для театрального режиссёра!

— Я — не профессиональный «опер». Мне хорошо спится на чужих оперных спектаклях, но я с большим удовольствием ставлю свои. Альфред Шнитке назвал Театр на Таганке театром новой оперы. Любимов поставил несколько знаменитых оперных спектаклей, что отразилось на нашем здоровье, на наших мозгах и на нашем мировоззрении. Двадцать лет назад я лично сочинил оперу «Али-баба и сорок разбойников». Когда я встречаю Табакова, Юрского или Джигарханяна, мы обязательно перекидываемся какими-то словечками из того спектакля...

— А вы сами не пробовали петь на оперной сцене?

— В шутку я обязательно пою. Чтобы не орать на певца, если тот не понимает, что ему говорят. Я лучше выйду и передразню его. Особенно люблю изображать теноров. Они краснеют, а все рыдают. К тенорам у меня вообще отношение, мягко говоря, наиболее снисходительное. Один из моих Германов в «Пиковой даме» оказался очень трудным. Я хотел его переделать, и мне помогла его жена. Взяв мужа за руку, сказала: «Товарищ Атос, давайте мне свои указания, а уж я на него повлияю».

— Вениамин Борисович, вам не надоело столько лет ходить в Атосах?

— Актeрам свойственно сначала трудиться, а потом, в случае успеха, задирать носы. У меня от природы нос вряд ли склонен к задирательству. Я, скорее, прохожу обратный путь. Когда во времена ранней Таганки нас захваливали, у меня кружилась голова. Я считал все остальные театры вчерашним и позавчерашним днём, полагал, что лучше наших спектаклей и моих ролей ничего нет на свете, и я по заслугам получаю знаки внимания от... Дальше называйте лучших людей тогдашней России — от Сахарова до Смоктуновского.

Но случилось так, что по мере развития сюжета моей жизни головокружение пошло на спад. Спустя двадцать лет я обнаружил, что «Мушкетёров» любят не только школьники, но и люди, которых я бесконечно уважаю и ценю. Раз эта лента в своём жанре, в своей весовой категории играет такую добрую роль в жизни многих предостойнеших личностей, то она кое-чего да стоит, и я с удовольствием продолжаю «ходить в Атосах».

— Вениамин Борисович, режиссёр «Мушкетеров» Георгий Юнгвальд-Хилькевич писал в своей книге, что съёмки фильма частенько сопровождались весёлыми приключениями с литрами водки и бурными романами. Каковы ваши воспоминания о тех днях?

— Мне трудно поддержать эту версию Юры Хилькевича. В постановке фильма его роль значительна, а то, как человек вспоминает, — это уже искушение последней буквы алфавита. Очень часто люди, которые создали что-то очень приличное благодаря соавторству и хорошей компании, по истечении времени присваивают себе все заслуги и успехи команды. Это случается. Особенно в старости. Когда мы сами вспоминаем, деля поровну на всех и радости, и горести, — это одно. А когда начинает вспоминать режиссёр, то тем, что он возвышает себя, он поневоле обижает актёров. Хилькевичу необходимо себя похвалить. А ведь его уже похвалил успех фильма. Ему достаточно было исполнить одну из главных заповедей Библии: быть благодарным. Меня он не обидел. И не мог обидеть, потому что я не участвовал ни в разлитии спиртного, ни в разбитии женских сердец. Не потому, что я такой хороший, просто из-за нехватки времени. Мне ужасно нравилась атмосфера съёмок — не бесшабашная, скорее, творчески-разгильдяйская. Как раз то, что нужно.

— Говорят, вам не понравилось продолжение «Мушкетёров» — «Двадцать лет спустя» и «Тридцать лет спустя».

— Ещё ни от одного человека я не слышал ничего, кроме уклончивых слов. Почему продолжение не очень получилось? Чудес в кино не бывает. Отсутствовала хорошая подготовка, как в первой ленте. Не было ощущения первой любви, свежести на авторском уровне — и у Хилькевича, и у Розовского, и у Дунаевского.

— Вы смогли бы, как Атос, убить предавшую вас женщину?

— Нет, это невозможно. К тому же я знаю, что Атос её и не убил. Миледи — Рита Терехова — жива, и я очень её люблю, милейшую актрису и замечательную женщину.

— Вениамин Борисович, я слышал, что в своей книге «Театр моей памяти» вы заметно сгладили первоначально острую версию конфликта с Юрием Любимовым. Вы не хотели с ним ссориться?

— По секрету скажу: я никогда не расставался с Театром на Таганке и до сих пор считаю себя его актёром. А во-вторых, никакого конфликта не существовало. Я думаю, здесь подразумевается нечто другое, напоминающее вечную тему отцов и детей. Отцы вызывают раздражение и гнев сыновей, оскорбительно ведут себя по отношению к детям и забывают, что благодарны должны быть не только дети им, но и они детям. Однако речь идёт не просто о семье, а о театре. Может быть, у меня и возникли плохие отношения с Любимовым, если бы я поступал так как мне советовали мои близкие, воспринимающие близко к сердцу определённые досадные вещи в характере вождя, диктатора, отца, учителя, гения и монарха. Но театр — это единственная форма узаконенной абсолютной монархии. Многие досадуют Любимову, что в его книге невероятно тускло отражены лица великих актёров, без которых не существовало бы Таганки, без которых книгу никто и не стал бы читать. Все ужасно удивляются: «Как же так, Юрий Петрович никого не упоминает? Об этом и об этом есть, а о Зинаиде Славиной, Николае Губенко, Александре Калягине, Леониде Филатове, Аллы Демидовой — ничего».

Ну, во-первых, книга называется «Записки старого трепача», а не «Моя жизнь в искусстве», как у Станиславского. А во-вторых, дело каждого человека, кого благодарить. Может быть, Любимову искренне кажется, что музыку к спектаклям писал не Хмельницкий, не Шостакович, а он сам. Может быть, ему кажется, что знаменитый занавес в «Гамлете» или маятник в «Часе пик» придумал он сам без Боровского. Может быть. Всё это надо повергнуть одной большой усмешке Воланда.

— Вениамин Борисович, у вас на полке стоят два театральных номерка. Они что-то для вас значат?

— Видите ли, Театр на Таганке много раз закрывали. Сейчас об этом смешно говорить, но в один такой момент мы с сыном Булата Окуджавы Антоном (на самом деле Булатом Булатовичем) ходили по театру и пытались заснять на плёнку процесс распада. Здание хотели уничтожить под видом капитального ремонта. Тогда кто-то из билетеров показал мне на валяющиеся на месте сломанного гардероба номерки и программки. Вот я их и подобрал.

— Мне не раз говорили, что актёр Смехов играет по жизни актёра Смехова. Так ли это?

— Надо спросить у психиатра. По себе я этого не знаю. Наоборот, моя театральная школа — школа искренности. В любом случае я никогда не должен наигрывать. Стало быть, играть актёра Смехова и быть самим собой — это одно и то же.

P.S. В заключение Вениамин Борисович захотел подарить мне стихотворную притчу, своего рода философию жизни.

— Это четверостишие родилось из одной строчки Петра Фоменко, которую он, в свою очередь, позаимствовал когда-то у Юрия Визбора. В моём стихотворении есть пара нецензурных слов, которые я спрячу за синонимы. Но смысл, думаю, дойдёт.

Наполним жизнь божественной фигнёй,
Оставим умникам заботы о хозяйстве,
Забудемся в блаженном разгильдяйстве,
Наполним жизнь божественной фигнёй.

Дмитрий Гусев.
«Московский Комсомолец»,
28.05.2001 г.