Своим дочерям я был немножко мамой

За свою карьеру в кино народный артист России Вениамин Смехов сыграл в 21 фильме, среди которых «Служили два товарища», «Смок и Малыш», «Ловушка для одинокого мужчины», сериал «Монтекристо». Но по-настоящему звездной для него стала роль графа-мушкетера де ля Фер, о чем сам актер написал документальную книгу «Когда я был Атосом». Сравнительно недавно на экраны страны вышел дорогостоящий сиквел «Возвращение мушкетеров», работу над которым команда режиссера Юнгвальд-Хилькевича успела завершить до кризиса. Вениамин Смехов рассказал нашему корреспонденту о новом образе Атоса, о работе на Западе, о любимом Театре на Таганке и своих талантливых дочерях.

От депрессии меня спас Хармс.

— Вениамин Борисович, не, кажется ли вам, что «Д Артаньян и три мушкетера» немного поверхностное прочтение романа Дюма?

— Несколько лет назад у меня случилась депрессия, и моя мудрая жена Галя в качестве лекарства от хандры посоветовала записать на диск прозу Хармса, «Мастера и Маргариту», «12 стульев». Сейчас аудиокниги стали главными в моей актерской жизни. Это очень удачная придумка, чтобы люди некогда самой читающей страны и трагически отвыкающие читать вернулись к этому через звучащую книгу. Так вот, одной из последних моих записей стал двухтомник «Три мушкетера» — около 18 часов звучания. Читая эту великолепную книгу, проигрывая роли за всех персонажей, я понял, какой же я был дурак, играя в 1979 году Атоса. Я притворился Атосом, досконально не перечитав бессмертного романа Дюма. Единственным знатоком в нашей мушкетерской команде был, догадайтесь кто? Конечно, Боярский. Мне даже кажется, что он знает эту книгу чуть лучше, чем сам Александр Дюма-отец. Кстати, когда мы снова встретились, Миша опять доказал, что он подготовлен лучше нас.

— Снимаясь в «Возвращении мушкетеров», вы уже смотрели на происходящее другими глазами?

— Я играл того же самого Атоса, но многое осознавшего. Например, что он всю жизнь любил только одну женщину. Ту, которую всегда ненавидел и дважды уничтожал. А потом на смертном одре страдал и признавался, что в его судьбе не было ничего лучшего, чем встреча с Миледи. Если бы не друзья, то Атос умер от тоски гораздо раньше отведенного ему срока. Я это осознал и подкорректировал свой образ в «Возвращении мушкетеров».

— Говорят, Смехов боится лошадей. Как вы преодолевали свой страх?

— В 1992-м, перед выходом фильма «Мушкетеры 20 лет спустя», Валентин Смирнитский заявил журналистам, что из-за моей нелюбви к лошадям Хилькевич вынужден был придумать для мушкетеров другое средство передвижения, а именно — верблюдов, поэтому съемки проходили в Бухаре. Это остроумно. Однако вот вам доказательство моего подлинного отношения к лошадям. На «Возвращение мушкетеров» все слетелись в Одессу: Атос, Портос,, Арамис и д Артаньян. И вот в предчувствии первого съемочного дня мы вчетвером спускаемся в гостиничный ресторан завтракать. Меню искушает изобилием закусок, но каждый из нас, не сговариваясь, заказал овсяную кашу...

— То есть вы сидели на диете?

— Нет, этим заказом мы выразили свою любовь к лошадям, для которых овес — любимая еда. А если серьезно, то во всех мушкетерских фильмах я вынужден был ездить верхом и падать с лошадей, как остальные актеры.

— Заявленного бюджета в 5 миллионов долларов на «Возвращение мушкетеров» хватило?

— Я плохо понимаю разницу в кино между одним миллионом и десятью.

Когда выкручиваюсь — чувствую себя отлично.

— Но ведь вы ставили спектакли, а они тоже имеют бюджет.

— Конечно. Вот, например, недавно в Омске поставил спектакль. Я знал, что должен вписаться в определенную финансовую смету, но меня это не сильно беспокоило, потому что работал со своими друзьями-художниками. Вы не замечали, что мы лучше себя чувствуем, когда не живем, а выкручиваемся? Это феномен нашей действительности.

— А как вы выкручивались, когда ставили на Западе не зная иностранных языков?

— Когда работаешь с зарубежными людьми, общий язык найти трудно, особенно если плохо учился в школе. Обычно я отговариваюсь тем, что в мое время получать пятерку по немецкому языку было подозрительно, а если ты хватал двойки, то считался патриотом. Теперь меня выручает усердная и талантливая жена.

На Западе мне предложили несколько контрактов, а также позвали ставить оперу. Я работал как драматический режиссер, и мое прямое дело заключалось в том, чтобы из «поющих шкафов» сделать живых людей, поскольку певец должен двигаться естественно и пластично. Вообще-то с оперными артистами общаться легко, там все реплики расписаны в партитуре. Поэтому можешь крикнуть певице: «Что же ты пялишься на Эскамилье, если обращаешься к Хозе? Повернись к нему!» Если не понимает, то сам показываю. Я же актер.

Этуш предложил мне уйти в математики.

— Почему вы, будучи признанным актером, еще и пишете?

— У меня никогда не было заданного пути. В детстве я много играл в школьном театре. Видимо, получалось неплохо. Это было время, когда наша страна репетировала первый вариант перестройки под названием «оттепель». Тогда актерами были все. Как и сейчас — все актеры, только не догадываются об этом. А писательство было делом избранных. Зато сейчас в России победило гра-фоманство. Человек что-то напишет: «Ах, вроде складно. Ой, смотри, и у Пушкина не лучше». И сам себя издает. Я этого всегда опасался и к литературе относился серьезно. Отец у меня был не только ученым, но литературно одаренным человеком. Актерство в моей жизни — дело неожиданное и нечаянное. Я не раз собирался с ним покончить. Так, после первого курса училища имени Щукина любимый учитель Владимир Этуш предложил мне уйти в математики. Это был шок, встряхнувший меня до глубины души. Потом я понял, если бы не эта жесткость, то так бы и болтался смущенным полуактером и никогда бы не научился преодолевать себя. Тогда я понял, что вину за неудачи надо искать в самом себе.

А вот с писательством я не расставался никогда. Сначала писал в стенгазету родной школы, что на Мещанке, где я родился. Потом сочинял стихи, которые никогда не решусь опубликовать. Мне так же повезло с театром. Поэтические спектакли были открытием Таганки. Этот жанр сочинял Юрий Любимов, и ему помогали Вознесенский, Евтушенко, Межиров, Самойлов, Слуцкий, Окуджава. В 26 лет я получил право написать пьесу по стихам Маяковского «Послушайте!».

Вознесенский загнал меня в угол.

— Вы издали несколько книг воспоминаний. Мемуары — жанр специфический, со своей кухней. Почему выбрали этот путь?

— Вы нашли подходящее слово — «кухня». И начинал я писать на кухне, там лучше всего получались пьесы и сценарии для ТВ. Что же касается воспоминаний, то первым вышел очерк в журнале «Юность» — «Самое лучшее занятие в мире». Помню, как в кабинете Любимова я подарил ему этот журнал, а потом пришел Андрей Вознесенский и тоже подарил этот же номер, где была напечатана его поэма «Лед». Ко мне он всегда хорошо относился как к актеру, но тут возмутился: «Ты еще младенец, а уже пишешь воспоминания». Я ему ответил: «Воспоминания — вещь безответственная, пишу, что помню. А вот поэма — ответственная». Намек на то, что это была не лучшая его вещь. Затем зашел Александр Володин и сказал Любимову: «Только что прочитал в «Юности» твоего артиста». И стал говорить какие-то хорошие слова, а Любимов ему: «Да вот он в углу стоит». «Кто тебя в угол поставил?» — спрашивает Володин. «Я», — отвечает Вознесенский.

Петр Фоменко говорит, что я люблю «ходить спиной» вперед. Действительно, прошлое для меня всегда было интересней настоящего. Ведь прошлое — лучшая защита от будущего.

— В ваших мемуарах есть очерки о Высоцком, Лиле Брик, Параджанове, Викторе Некрасове, Визборе... Они не предъявляли вам претензий, что портреты получились неточными?

— Когда в 80-м в майской книжке журнала «Аврора» вышла первая подборка моих литературных портретов, то Алла Демидова, замечательная актриса и необыкновенный человек, сказала: «Если бы ты был сторонний журналист, я бы похвалила». А Золотухин, щурясь своей хитрой алтайской улыбкой, поинтересовался: «Вот почему так: каждый из актеров ищет, кто бы о нем написал, а ты пишешь о других, и ни слова о себе. Странно...» Я ответил: «Когда пишешь хорошо о других, получается, что ты тоже ничего себе». За день до смерти у Высоцкого был разговор с Валерием Плотниковым, фотографиями которого была проиллюстрирована моя публикация в «Авроре». Он увидел у Высоцкого этот журнал и спросил: «Тебе понравилось?» Володя сказал: «Приятно было о себе прочитать не на латинском шрифте». Вроде смешно, но на самом деле это трагедия. Поэт, которого сегодня проходят в школах, был у себя на Родине на полулегальном положении.

— Первая книжка из вашего недавно вышедшего двухтомника «Та Таганка» состоит из прозаических вещей. Вы это сочинили или описали то, что лично пережили?

— Я не пишу с натуры. В свое время я крепко дружил с великим драматургом Николаем Эрдманом. Так вот, общаясь с ним на даче в Пахре, я вел всякие глупые разговоры. Среди прочего спрашивал, как он пишет? Эрдман мне отвечал: «Бывают писатели «выдумыватели», а бывают «списыватели». А вам кто больше нравится?» — «Выдумыватели». — «Вот и мне тоже». Так что я люблю выдумывать. Но материал беру из жизни.

В этом двухтомнике есть моя давняя повесть «В один прекрасный день», где описана карусель нашей актерской жизни, начиная с утренней возни, с маленьких детишек. В этом герой похож на меня. Хотя назвал я его Леонидом Алексеевичем, как моего друга Леню Филатова. В конце дня герой понимает, что его дедушка, великий актер Александринки, был бы недоволен жизнью внука, которому нужно постоянно мотаться, снимаясь в кино, на ТВ, выступать в концертах. Сочинил я это в Подмосковье. Не мог уже писать дома, мы жили в маленькой квартирке и дети отвлекали. Хотя я их очень любил и был им немножко мамой.

Каждому фрукту свой овощ.

— В Театре на Таганке вы отвечали за «капустники». Случалось, что кто-то обижался за слишком злые шутки в свой адрес?

— Злых шуток не было. Зачем? Это сейчас не разберешься, где кончается свободомыслие и начитается разгильдяйство. Зато наши выпады были сильнее и талантливее, чем прямолинейные сегодняшние. Самая большая доля сарказма доставалась Юрию Любимову. Он не показывал, что сердится, но через несколько дней мог съязвить на репетиции: «Давай, давай, работай, это тебе не «капустники» сочинять». Однажды накануне 15-летия театра он меня останавливает и говорит: «А ты «капустник» собираешься делать? Всех заставлю помогать тебе». Я говорю: «Зачем? 15 лет — дата не круглая». А он мне грустно так: «Может быть, Вениамин, круглее уже не будет». И угадал, потому что начались тяжелые времена и для театра, и для него. Следующая дата, которую мы с ним отмечали, было 25-летие Таганки. Тогда Любимов уже вернулся в Россию из эмиграции.

— Вы тоскуете по старой Таганке?

— Нет. Каждому овощу свой фрукт. Все было начато и сделано по воле того, кто пишет наши с вами сценарии жизни. Я не умею жалеть о чем-либо в сослагательном наклонении и, слава Богу, не умею грустить. Сожалеть можно, но только не печалиться. Хорошего было тоже много.

— Ваша младшая дочь Алика состоялась как актриса и певица, а чем занимается старшая Елена?

— Она писатель. Недавно выпустила роман «Французская любовь». По-моему, написано весело, интересно и мудро. Вначале она хотела стать актрисой, но я отговорил. И она послушалась. Алика тоже была послушной, но втихаря поступила сначала в одну студию, потом в другую, назвавшись вымышленной фамилией. Началась долгая борьба за право быть собой. Собственно, и мои родители были против моего актерства. Мама — врач, папа — математик, прочивший сыну карьеру ученого. Не сбылось. Я не ученый, я наученный горьким опытом.

В своей жизни я наделал много ошибок и поэтому не раз извинялся перед своими детьми. Но в итоге выигрышным оказался тот метод, когда родители не поучают, а во всем честно признаются детям, из чего те извлекают определенного рода уроки. Так было с моими дочерьми, так теперь происходит и с их детьми, моими внуками, которых уже трое. Старшему, Лене Смехову, 22 года, он аспирант Российского государственного университета. Так что наша семья продолжает оставаться гуманитарной и гуманной.

Беседу вел Анатолий Стародубец.
«Трибуна»,
7 мая 2009 г.