Эпоха грамафонов, танго и любви

В августе 71-летний юбилей отмечает Вениамин Смехов. Совсем недавно успешно прошли концерты в США «12 месяцев танго». Актер приезжал вместе со своей дочерью Аликой Смеховой с новой музыкальной программой. Удивительной и неожиданной. Много страстной музыки, красивых нарядов, песен. И главное, непреходящее неповторимое обаяние, свойственное только ему — доброму спокойному Атосу российской эстрады.
Перед концертом мы нашли тихий уголок гримерной и заварили себе крепкий ароматный чай, приготовившись говорить долго и интересно. Иначе и не представлялось. Рядом с Вениамином Борисовичем очень хорошо и спокойно. Как-будто, и не начнется через 40 минут концерт в тысячном зале, где уже потихоньку гудит в ожидании народ.

— Вениамин Борисович, почему танго?

— Быть может, только танго может передать столько страсти и столько любви, сколько мне досталось в жизни. И я говорю об одной лишь женщине. Говорят мудрецы: «Если хочешь знать женщин, люби много женщин. Если хочешь знать любовь, люби одну». История моей жизни — история любви. И значит, где-то история танго (Смеется).

— Как бы вы сами себя охарактеризовали?

— Пожалуй, я миролюбивый человек. Уж не знаю, по глупости или к счастью, но во мне всегда отсутствовала обязательная черта актера — зависимость от популярности. Ничего против популярности я не имею, в конце концов, актерская профессия и строится во многом на том, чтобы достичь самоудовлетворения за счет узнавания, известности. Но как я себя понимаю, теперь уже издалека вспоминая события прошлого, что меня это никогда не влекло. Наоборот, даже отталкивало, пугало. И я немножко издевался над моими тогдашними близкими товарищами — Высоцким и Золотухиным, которые не могли без кино жить.

— А вы принципиально не хотели сниматься в кино? Не лукавите?

— Может быть, и лукавил раньше перед самим собой, потому, что с третьего, четвертого курса меня приглашали в кино, а сниматься не давали из-за каких-то внешних данных: что-то кого-то настораживало. А потом я привык — видимо, организм сработал правильно. Тем более, что у меня был такой театр, такой режиссер, такие партнеры! И ведь кино никогда не могло стать для меня существенным местом расхода моих душевных сил. То ли дело те художественные поиски, которыми занималась Таганка. Сегодня, правда, в разговорах культурных слоев эти искания нивелируются и спектакли Таганки превратились в какое-то политическое изделие. А на самом деле Таганка, прежде всего, была поэтическим театром. И как я мог отказаться от этого ради кино? И теперь я очень легко и даже радостно отказываюсь от многих кинопредложений. Другое дело — концерты, режиссура и «звучащая книга». Вот эти три вида деятельности вроде как утоляют мой эгоизм рабочий и вместе с тем создают иллюзию надобности. Тем более, что надо мной не довлеет чувство собственной важности или принадлежности к чему-то, что может приносить какую-то специальную пользу. Я, конечно, как плод своей эпохи и определенного воспитания держу в голове, что то, чем я занимаюсь, может быть, и другим любопытно и важно. Но для меня самого важно, чтоб мне было интересно.

— Вы сказали, что вам нравится заниматься «звучащей книгой».

— Да, я записал у микрофона «Шишкин лес» Червинского, «Вальпургиеву ночь» Ерофеева, Маяковского, Маршака, Даниила Хармса. И особая моя радость, что озвученные мною булгаковские «Мастер и Маргарита» в течение двух лет назывались лидером продаж.

— Вы принципиально читаете отечественную литературу?

— Хотя я читал и западную литературу, но все же я пленник родной речи. Готов промахнуть смысл, зато фигуру речи оценю всегда.

— Вы упомянули Высоцкого о котором сегодня собираются снимать фильм. Как, на ваш взгляд, новое поколение воспринимает Высоцкого?

— Оно переиначило в каком-то смысле миф о нем. Оно не понимает — невольно, — как мог такой человек кому-то не нравиться. Поэтому, мне кажется, необходимо объяснять новым почитателям Высоцкого, что все им созданное было «не благодаря», а «вопреки». Объяснять, что все-таки одно дело пробивать спектакль — там возможны уступки этим идиотам-троглодитам, которые заселяли Управление культуры, этим безграмотным людям, которые, как говорил один умный человек, «перебрасывались помидорами искусства». А другое дело — быть запрещенным, оказаться в черных списках.

— Характерно, что в последнее время постоянно возникает тема «как это было», «кумиры прошлого».

— Вы правы. И надо сказать, это хороший сдвиг в общественном поведении. Я имею в виду обращенность к старшему поколению. Мое внимание на это обратила моя жена премудрая — она все-таки другого поколения, да и более наблюдательная. Как-то я все удивлялся, почему в последнее время люди вдруг стали подчеркнуто комплиментарно обращаться ко мне. Я не привык к этому. Но Галя сказала, что это общее явление. Я проверил на разных аудиториях — так и есть.

Действительно, самое интересное сегодня на телевидении, допустим, — это ретро-программы, документальные фильмы, рассказывающие об ушедших фигурах, скажем, искусства. И, естественно, как всегда у нас — широко шагая от нормы до абсурда, переступают границу допустимого, пытаясь докопаться до того, до чего не следовало бы докапываться, подсматривают в замочную скважину.

Но сама тенденция уважить себя знанием того, кем были наши отцы и деды — в переносном, эпохальном смысле, — это хорошая черта.

— И вам не кажется, что это ностальгия по «совку», от которого совсем не так давно страдали?

— Это вы говорите о политике. Политика — это грязь. А если говорить о памяти того, что является задушевной частью искусства, допустим, кумирах кино или вокального, или театрального искусства, мне это очень нравится. Когда зрителю показывают сохранившиеся живые свидетельства творчества, жизни какого-нибудь артиста — это интересно смотреть потому, что он вспоминает с той самой ностальгией: «Я помню, мне бабушка называла это имя...» Вот эта соединительная ткань воспоминаний очень важна для самочувствия общества. Скажем, я знаю, что для Лени, моего старшего внука, одинаковую ценность представляет продукция нового времени и прошлого.

А если уж философствовать... Знаете, в одном из самых интересных и мною любимых городов Европы, в Аахене, когда я впервые в нем оказался в 91-м году, я с удивлением и с удовольствием увидел перекресток Аденауэрштрассе (в честь первого федерального канцлера ФРГ) и Карл-Маркс-штрассе. Мне это показалось символичным. В Испании под Мадридом есть знаменитая усыпальница, где похоронены и республиканцы, и франкисты. Или, к примеру, на Новодевичьем кладбище Хрущев лежит в двух шагах от Твардовского. Смерть всех примиряет.

Мне казалось, что разговор с этим удивительным человеком не закончится никогда. Не хотелось, чтобы заканчивался. И мне так захотелось оказаться на подмосковной даче с сиренью под окном ранним утром, а на окне развевается белоснежная тюль, на столе ждут горячего чая прозрачного фарфора чашки.

Наталия Березовская.
VS CHICAGO Russian Luxury Magazine,
2011 г.