""Мастер" в Атланте"
Летит вперед театра колесница –
Ночной полет прекрасных Маргарит;
И вновь Ивану Ершалаим снится,
И рукопись, как прежде, не горит.
«Скажи мне, любезный Фагот, как по-твоему, ведь московское народонаселение значительно
изменилось?». Эти слова, знакомые любому из нас, произносят по-английски молодые актеры на
сцене студенческого театра Университета Эмори, что под Атлантой в штате Джорджия. Булгаков
здесь – библиотечная классика, с той же полки, что Байрон и Бальзак, а Москва не ближе Лондона
и Парижа; так будут играть «Мастера» в колониях на Марсе и Луне. Спектакль поставлен Вениамином
Смеховым.
Жизнь каждого из нас, к счастью, прошла в присутствии бессмертного романа. Нам не нужно
пересказывать его сюжета и перечислять героев. История бродячего философа в Ершалаиме и
«романтического Мастера» в Москве была и осталась вестью «из-под глыб», уцелевшей по стихийной
прихоти сталинской тектоники.
Студенты Эмори еще не родились в те времена, когда стечение небывалых обстоятельств
вынесло – сперва несгоревшую рукопись на страницы журнала «Москва» (ноябрь 1966 года), а затем
и любимовский спектакль на сцену Таганки (1977 год) со Смеховым в роли Воланда. С той поры
изменились московское народонаселение, страна и мир; изменилась и «аппаратура». Мы, читатели
Булгакова и зрители Таганки, центробежными силами конца двадцатого столетия разбросаны по всем
меридианам планеты.
Тогда, в 1966-м, наша учительница пения (!) принесла в класс синюю книжечку журнала
«Москва» и нам, шестиклассникам, досталось впервые услышать в ее устном исполнении «Однажды
весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два
гражданина…». И читала урок за уроком вместо пения – такие могли быть в ту пору чудеса.
Театр же дело особое. Он специально создает те драгоценные моменты стечения времени и
пространства, которые хранятся в нашей памяти. Как на бархате занавеса, сверкнут они лицами
актеров, вышедших на поклон. Так в давнем спектакле новосибирского ТЮЗа, смутно помню, то ли
принц в «Белоснежке» ковал свой меч, то ли бил сердитый олень серебряным копытцем в сказе
Бажова, но летели волшебные искры и лучики в темный зал, запечатляясъ навсегда на сетчатке
глаза. А став постарше, ловили мы и слова.
Елена Глазова-Корриган заведует кафедрой русских и восточноазиатских культур и языков в
Университете Эмори. Она впервые увидала Вениамина Смехова много лет назад на сцене Таганки,
среди офицеров в лермонтовском «Герое нашего времени», и читал он там «Печально я гляжу на наше
поколенье…». Много лет прошло, пока их дороги пересеклись в южном штате, носящем имя
английского короля. Спектакль поставлен теперь студентами Елены Глазовой и при ее восторженном
и вдохновенном участии.
Мне же помнится 18 марта 1977 года, когда, задыхаясь от счастья, я сидел в толпе
приглашенных на один из предпремьерных «прогонов» спектакля «Мастер и Маргарита» на Таганке.
Никаких билетов, конечно, на это представление не было и не предполагалось, но энергия,
исходившая в то утро от театра, бросила меня в вестибюль метро с несуразной фразой «не найдется
ли у Вас вакансии на приглашение?» (приглашения-то рассылались на два лица). И нашлась эта
вакансия у симпатичной дамы, имени которой я так и не спросил.
Четверть века спустя моя дорога, шоссе номер 75, пересекла дымную гряду Аппалачских гор
в штатах Кентукки и Теннесси, и сойдя на равнину, привела к сожженному было войсками северян,
ныне мегаполису Атланте, кричащему символу американской действительности, с
небоскреб-штаб-квартирами CNN и «Кока-Колы». Но слухи о гибели европейской культуры (включая
российскую) в США весьма преувеличены. Вот и сейчас в фойе встретил нас симпатичный черный кот,
настороженно усевшийся на скошенной поверхности красного молота, пересекшего красный же, хищно
зазубренный серп (плакат работы Эрика Первухина).
Необычен сценарий Смехова, впервые увидевший подмостки здесь, в Джорджии – его личная
интерпретация булгаковской прозы. С самого начала, от Ивана Бездомного (актер Уилл Эванс)
отделяется второе его «я» – Иван-Автор (Иан Фалкон). Это – Хор, Рассказчик, неотъемлемый
персонаж театральных постановок. (Такого же Рассказчика ввел Булгаков в свою инсценировку
«Мертвых душ» под именем «Первый в спектакле»). С маленьким томиком Булгакова в руке,
восторженный и романтический Иван-Автор увлекает зрителя за собой в фантастические закоулки
романа. «За мной, мой читатель, и только за мной!..».
Сценография проста: скамейка слева, квартира справа. Скамейка, начав на Патриарших,
становится и койкой Ивана в сумасшедшем доме, и той кроватью, где находит он успокоение от
своих лунных приступов. На ней же происходит первая встреча (под Кремлевской стеной!) Маргариты
(Рейчел Гарнер) и Азазелло (Мария Зурабова). Квартира, конечно же, та самая, номер пятьдесят в
«чертовом доме 302-бис» по Садовой улице в Москве. Ее обозначают кресло и камин, куда
выбрасывают Лиходеева и откуда Бегемот достает рукопись романа. Та же квартира становится
подвалом «в переулке близ Арбата», где ненадолго задержатся под конец своей земной жизни Мастер
(Ник Хокансон) и Маргарита. И в дальнем правом углу сцены, не приближаясь к зрителю –
ступенчатый трон, где восседает Пилат (Дэниел Байер), и где проходят ершалаимские сцены.
Интересно сочетание нескольких «media»: в спектакль введены кинокадры, проецируемых на
огромный экран-простыню; за той же простыней мелькает театр теней (сцена со взятками Никанора).
А ключевая сцена вальса на балу у Сатаны, начинаясь с теней актеров за экраном, переходит на
экран кинокадрами бала (кадры взяты из фильма Протазанова «Процесс о трех миллионах»; оттуда же
заимствованы и кадры с червонцами, летящими в толпу в театре).
Не только Иван, но другие герои в интерпретации Смехова раздваиваются. Театральность
раздвоения подсказана самой манихейской зеркальностью романа, а иронически намекая, видимо, на
диагноз «шизофрения, как и было сказано». Мастер и Иешуа, несомненно, двойники «согласно
диагнозу». Воланд (Эндрью Кирнс), для подтверждения сказанного, является и профессором
Стравинским в клинике, и «теневым» гэбэшником Афранием. Иван, ученик Мастера, отражается в
зеркале его романа как Левий Матвей. Мелькают, двоятся и узнаются в новых отражениях
Коровьев-Фагот и профессор Стравинский (Мэттью Риотто), жена Ивана и Фрида на балу у сатаны
(Лора Инграм), Берлиоз и Бенгальский (Ростислав Габинский), Лиходеев и Иуда (Виктор Воронов),
Римский и Марк Крысобой (Галлагер Флинн), Варенуха и Арчибальд Арчибальдович (Грэм Хопли).
Вокруг этой раздвоенной публики, окаймляя ее, ведет свою линию, скоморошествует и пляшет свита
Воланда – Коровьев, Азазелло, Бегемот (Джейк Зенн), Гелла (Лидия Яицкая).
Двоится и знаменитое название: Инь и Янь, Анимус и Анима, Мастер и Маргарита. (Сколько
еще в русской классике таких торжествующих названий? Ну разве что «Руслан и Людмила»…остальные
истории все именуются одиноким именем собственным: Бедная Лиза, Евгений Онегин, Княжна Мери,
Анна Каренина, Доктор Живаго…). Двоится и сам текст. Он раздвоен на роман Булгакова и
пьесу-сценарий Смехова, на русский оригинал этой пьесы и ее английский перевод (переводчики
Александр и Кэтрин Воронцовы-Дашковы), на происходящее на сцене и воспоминания о любимовском
спектакле, на день нынешний и день минувший, на время и пространство, на Россию и Америку.
Уже 11 лет Вениамин Смехов и его жена Галина Аксенова, кино- и театровед, ведут жизнь в
дороге, каждый семестр меняя студенческие городки Америки, перемежая их городами Европы, куда
приведет судьба мастеров, судьба режиссеров и преподавателей. Когда Смехов дает концерты для
русскоязычного зрителя в Америке, от Калифорнии до Вашингтона они собирают многосотенные толпы.
«Мы не в изгнании, мы в послании», сказала Зинаида Гиппиус о первой эмиграции. Не применить ли
ее слова в нынешнем, 21-м веке, ко всей оставшейся нам, унаследованной нами, культуре? Ведь
воспитанию посланников ее посвятили теперь свою жизнь Вениамин Смехов, Галина Аксенова, и
многие другие – подобно греческим учителям, носителям культуры прежних времен и стран в
имперском Риме…
«Как причудливо тасуется колода»!
Виктор Фет.
«Литературный европеец» (Франкфурт),
68 (октябрь), 2003 г.
|
