И все это снабжено фантастическим бабелевским голосом...

Совсем недавно перечитал пьесу Исаака Бабеля «Закат».

«Бог мой, — говорит мосье Боярский, владелец конфессиона готовых платьев под фирмой «Шедевр», — мы живем в Одессе, а в нашей Одессе есть заказчики, которые вынимают из вас жизнь, как вы вынимаете косточку из финика, есть добрые приятели, которые согласны скушать вас в одежде и без соли, есть вагон неприятностей, тысяча скандалов...»

«Бог мой, — говорю теперь я, персонаж из 2004 года, — разве всего этого нет сегодня и у нас, в Атланте»? Или давайте еще раз послушаем все того же мосье Боярского. Вот что он рассказывает:

«Забегаю сегодня к Фанкони, кофейная набита людьми, как синагога в судный день. Люди закусывают, плюют на пол, расстраиваются... Один расстраивается оттого, что у него плохие дела, другой расстраивается оттого, что у соседа хорошие дела»...

«Бог мой, — это снова говорю я, персонаж из 2004 года, — разве всего этого нет сегодня и у нас, в Атланте»?

А теперь попробуйте мне сказать, что Исаак Бабель — это вчерашний день, что сегодня он уже никому не нужен и что его пьеса «Закат» про извозопромышленное заведение «Мендель Крик и сыновья» тоже никому не нужна. Попробуйте мне это сказать — и я вам отвечу, как ответил бы кучер Никифор из все той же пьесы «Закат», что «с вас люди смеяться будут».

«С вас люди смеяться будут», хотя бы потому, что в Атланте, у которой на сегодняшний день есть, кажется, все, но кое-чего все же не хватает.

И лучше других это понял человек, далекий от нашего города, москвич, родом из прославленной «Таганки», режиссер, сценарист, актер, писатель и заядлый путешественник — Вениамин Смехов. Вот почему он приехал в Атланту не один, а вместе с Бабелем. И когда я узнал о предстоящей премьре спектакля по пьесе Исаака Бабеля «Закат», то тут же позвонил режиссеру с просьбой немного прокомментировать это событие. Вениамин Смехов охотно откликнулся.

Люблю все мешать — и в жизни, и на сцене. Фрагмент магнитофонной записи, сделанной по телефону

— Это профессиональное удовольствие своими руками сочинить режиссуру одной из лучших пьес российской драматургии. Когда-то впервые обратил мое внимание на эту пьесу Николай Эрдман в 1965 году, когда ставить ее не позволялось. Первые постановки самому Бабелю не нравились. Ему не нравилось, что из пьесы делают или еврейскую, или еврейско-русскую, или одесскую этнографию. Конечно, по прошествии времени мне, например, было интересно придумать спектакль, мой первый спектакль по Бабелю в духе русского авангарда, то есть, приблизить его к самым роскошным временам культуры России — с начала века вплоть до 20-30-х годов. Так был сделан спектакль ко дню завершения симпозиума «Одесса» в Гринелл-колледже. Это замечательный театральный факультет с хорошими традициями и с ориентацией на европейскую школу, на русскую и на английскую — прежде всего.

Поэтому я очень обрадовался, когда редкостная по своим профессиональным и человеческим качествам Елена Глазова-Корриган, заведующая кафедрой славистики в Эмори, предложила мне сделать такой вариант соединения литературы и театра в русской программе университета.

К сожалению, препон и препятствий было больше, чем зеленого света в этой дороге, прежде всего потому что, к моему изумлению, театральный факультет Эмори-университета проявил самые мелкие качества русской провинции. Театральная провинция России обычно дарила заголовки своим театрам, как, например, в Куйбышеве или Воронеже — «Всероссийский гадюшник» или «Гниюшник», — такие добрые наименования за безумие интриг и закулисных глупостей. Короче, я этого совершенно не ожидал от такого солидного университета, где театральный департамент приблизительно так себя и повел. В прошлом году, когда был поставлен «Мастер и Маргарита» при участии двух кафедр, вместо радости по случаю успеха спектакля театральный департамент, не весь, конечно, а один или полтора его представителя как-то вдруг затосковали и начали какую-то подрывную, как у нас бы сказали, деятельность.

Это было смешно и наивно, так как почти за год до этого было отказано в любезности, то есть в соучастии актеров в новом спектакле, найдя для этого какие-то «законные» в кавычках причины.

Одним словом, так или иначе, но за три месяца работы изнеженные и балованные, и вместе с тем замученные множеством разных предметов студенты все-таки вышли на какую-то тропу хорошего театра. Они заговорили нормальными голосами. Происходит какая-то интересная для меня театральная сказка, где соединены настоящие трагедии слома, перелома в предреволюционное время еврейской семейной традиции и русской культурной традиции, когда все крушится и рушится между двумя революциями в России, и все это происходит в экзотической Одессе, и все это снабжено фантастическим бабелевским голосом, хотя, я уверен, перевод сильно отстает от оригинала, но театр — это слово в действии.

А что касается действия, то, мне кажется, оно действительно получилось у моих студентов. Во всяком случае, они сделали больше, чем сами от себя ожидали, и я, в том числе, от них такого не ожидал. То есть, они храбро играют, так, как играют в хорошем европейском театре или, скажем, даже в блистательных традициях Бродвея. Я имею в виду, когда играют не клише, не штампы, а когда играют жизнь. Вот мои студенты и играют жизнь, в которой есть аромат и юмора, и трагических каких-то реалий. Вместе с тем есть музыка. Музыку написал для моего спектакля знаменитый джазовый композитор, ныне преподающий в академии в Израиле — Слава Ганелин. Есть и оригинальная хореография, которую сделал мой друг Сергей Козадаев, из солистов питерского балета, ныне он художественный руководитель балетной компании в Чикаго. И очень интересно то, как студенты-актеры исполняют эту особенную хореографию, это сценическое движение, балет, пантомиму, танец. Включены еще две русские песни, что-то цыганское.

В этом маленьком спектакле, — он всего идет один час с небольшим, — намешано много. Я очень люблю солянку, борщ, коктейль. Люблю все мешать — и в жизни, и в еде, и на сцене.

Собственно я происхожу из Вахтанговских и Любимовских традиций, где самое главное, самое святое — это синтез, синтетическое искусство.

Театр, смешанный с жестом, словом, с юмором, комедией, трагедией, пластикой. Так что желаю своим артистам, чтобы у них все получилось, а вам и вашей газете желаю продолжения романа с читателями.

* * *

А потом был спектакль.
Сначала один, потом — другой.
А еще были зрители. Много зрителей. Полный 400-местный зал.
А потом были аплодисменты. Актерам, породнившимися с персонажами Бабеля.
Режиссеру, проявившему мушкетерскую храбрость и поставившему такой спектакль, где веселье и грусть шли как бы в одной упряжке.
А потом взволнованный режиссер вышел на сцену, обнимая каждого актера по отдельности и всех вместе.
А потом, придя уже домой и путешествуя по необъятным просторам Интернета на одном из форумов я изловил неожиданно что-то вроде отклика на спектакль, подписанного именем Снежана.
«Привет всем! Я здесь новенькая. Только недавно вернулась с «Заката». Конечно, это не Таганка, это — скорее игра в театр... И в общем, неплохая... для студентов... Поражает, как можно непрофессионалов выучить играть так профессионально-искренне»...

А теперь еще один отклик на спектакль, присланный в редакцию по почте. Автором этого поэтического отклика является многолетний друг Вениамина Смехова, профессор университета в Западной Вирджинии — Виктор Фет.

Беня и Веня

Все мы в этой жизни фигуранты,
Но из выдающихся фигур
Кто вошел в историю Атланты,
Кто собой украсил Декатур?

Я вам не скажу за всю культуру
От Москвы до самых деревень,
Но открыть Одессу Декатуру —
Цель, не выполнимая без Вень.

Слышен запах выражений сочных,
Шум привоза, цоканье подков
С кафедры не полностью восточных,
Где-то даже русских языков.

Беня Крик здесь чужд — почти что янки,
Но века метафор не солгут,
Ведь налетчик с дальней Молдаванки
Где-то в чем-то как бы Робин Гуд.

И студенты на атлантской сцене
Бабеля улавливают нить:
Бене здесь не обойтись без Вени,
И без Лены нечего ловить.

Лучше я скажу за всю Атланту,
Присоединясь к таким словам:
Дай нам, Господи, по небольшому гранту:
Вам — чтоб ставить, нам — чтоб ездить к вам.

Лев Рахлис.
Атланта, 2004 г.