Толковый словарь Вениамина Смехова

Баловство

В 1977-м Алла Демидова привела ко мне домой Отара Иоселиани. Через день, в ночное время, на тонстудии «Мосфильма» я переозвучил голос Отара — авторский текст — для его гениальной «Пасторали» (этого срочно требовали глумливые придирки Госкино). С моей стороны — это нормальная волонтерская «выручаловка», да еще под руководством лучшего звукорежиссера — Бориса Венгеровского! Через год «Таганка» — в Тбилиси. Сумасшедший успех наших гастролей. Алла Демидова сообщила в первый же день: звонил Иоселиани, он готовил тебе на студии «Грузия-фильм» хорошую «расплату», но, «к сожалению, его нет в Тбилиси, потому что он, к счастью, в Париже»... Ну и хорошо. Мне легко забылась эта история, и вдруг ее с кавказским шармом напомнил уже французско-грузинский режиссер. В январе 1984-го Отар снимал в Париже «Фаворитов луны», а мы оказались с женой там же, в гостях у Бориса Заборова. И Отар, друг Бори, уговорил («ради баловства, Веня!») посидеть на съемках в массовой сцене «Аукцион». Баловство удалось: и друзья рядом, и увидеть большого режиссера в работе очень интересно, и вообще — Париж, блин! Уходим после съемок с площадки, а друзья мне: зайдем в ту комнату. В той комнате — негаданная встреча. Тетка с горой франков пофамильно выдала три пятисотфранковые бумажки (тогда это более 300 долларов)... Ну и погуляли мы в тот вечер вопреки поговорке «спасибо в карман не положишь»...

Достоинство

В эту тему идут два примера — оба со слов Ю.П. Любимова. Первый: артист Борис Андреевич Бабочкин, уже в преклонном возрасте, почувствовал страшный сердечный приступ. Он был за рулем, в потоке машин, но не мог позволить себе умереть, пока не вывел автомобиль к тротуару и не выключил мотор. То есть сразу оба мотора...

Второй: когда пришла пора властям разделаться с Всеволодом Мейерхольдом, им так пригодилась бы всем известная антипатия Немировича к бывшему ученику! Владимир Иванович отправил вон из своего дома незваных гостей известных мастей. Любимов замечательно показывал, как старик, остро тронув свою бородку, кратко отчитал чекистов: «В России всегда соблюдали правило: не бить лежачего. Потрудитесь покинуть этот дом».

А вот пример, когда чувство собственного достоинства преодолевало риски реальных опасностей. Александр Исаевич Солженицын в последние годы перед его изгнанием из СССР был подробно и ежедневно «опекаем» КГБ. Однажды на ул. Горького (Тверская) он увидел Олега Ефремова, идущего к себе во МХАТ, и был уверен, что тот его «не узнает». Руководитель главного театра империи — лицо крайне зависимое и «подотчетное»: он обязан был не узнать «врага № 1», но Ефремов остановился, поздоровался и пригласил опального писателя на премьеру! Солженицын посетил МХАТ и сидел в ложе. Ефремов объяснился с властью просто: не мог же он прятать глаза и унижать свое положение худрука МХАТа... Кстати, печально известные письма «гнева» советских деятелей науки и искусства против напечатанного на Западе «Архипелага ГУЛАГ» и Ефремов, и Любимов подписать отказались.

Вариантов наказать, унизить и понизить у советской власти было много, и о них, конечно, хорошо знал Ефремов. Но для него честь и достоинство оказались крепче естественного чувства страха. И одно пересилило другое не потому, что он Пушкина, Чехова, Булгакова, Солженицына никогда не держал за «ботаников»: просто те, кто их числил таковыми, были для него обыкновенными «шариковыми».

Не было бы счастья, да несчастье помогло

Мой лично пример на тему этой поговорки. В 1976 году я слег в неврологическую клинику с тяжелым приступом радикулита, а вышел оттуда с легким сердцем актера-победителя... Однажды, отыграв свой самый трудный спектакль «Час пик» (за вечер терял по 2 кг живого веса!), нагнулся над рукомойником — и разогнулся... через 8 дней. Спасали меня «вытяжением», пугали операцией, но на пятый день адских болей выпавший диск встал на место. Еще три дня лечебной физкультуры — и я вернулся домой и на сцену. Чем может украсить несчастную больничную неделю жертва радикулита? Не знаю, как другие, я решил заглушать боль чтением «Бесов» Достоевского и муштрой памяти. Книга увлекала очень, но реально побороть бесовы муки сумела не проза, а поэзия. Верьте не верьте, всю жизнь с трудом учу тексты. Года два в Москве и на гастролях носил, и возил с собой, и зубрил любимые стихи Александра Межирова. Дело шло еле-еле. И вот в больнице, бесконечно повторяя строчку за строчкой, я твердил стихи, как молитву: «Баллада о цирке», «Ладожский лед», «Какая музыка была», «Сетунь»... Фронтовые, лирические, иронические стихи. Сам себе не верил, но спустя время в автобусе, на гастролях по Югославии, прочел наизусть поэта Межирова Лене Филатову. Сам Леня обладал феноменальной способностью запоминать стихи с лету. А не свались я с радикулитом, год бы еще зубрил и зубрил... Так что, выходит, «несчастье помогло».

Другой случай — действие этой поговорки уже на уровне истории театра России. Петр Наумович Фоменко сегодня назван мастером режиссуры. А теперь считайте потери и беды мастера — с первых лет работы. П.Н. Фоменко приглашен в Театр драмы и комедии в 1963 году. Сразу влюбил в себя нас, актеров, трудился днем и ночью. Его репетиции вызывали ураган восторгов. Премьера «Микрорайона» Л. Карелина стала успехом режиссера. Однако партбюро театра устроило разнос: молодые актеры ведут себя вызывающе дерзко и вольнодумством путают блюстителей идеологии. Помню, нас (как комсомольцев) вызывают на партбюро, и секретарь Лев Штейнрайх «клеит» Петру Наумовичу неуважение к требованиям очередного съезда КПСС... Мы честно выступили в защиту — Эйбоженко, Соболев, я и кое-кто из «стариков». Нас грозно упрекнули. Фоменко сорвался и выкрикнул изумительную фразу: «Вы лжете, Лев Аркадьевич, вы лжете от имени партии!» По правилам тогдашней жизни, дальнейшая карьера в этом советском учреждении буяну не светила. Но обстоятельства стекались в пользу нашего любимого режиссера: через полгода свершилась реорганизация Драмы и комедии. Ю.П. Любимов стал главным режиссером, сохранил «Микрорайон» и приблизил к себе Фоменко как «очередного режиссера». Но талант Петра Наумовича, как и талант Юрия Петровича, — явления, так сказать, «внеочередные». Недолго, хотя и очень продуктивно, проработали они вместе. Далее — другой театр, еще успех, еще уход. Прошли годы... Наконец в перестройку Петр Фоменко, режиссер-педагог ГИТИСа, собирает из своих учеников Мастерскую, которая вскоре прославила его имя на весь мир.

В 1995 году в Берлине, после грандиозного успеха спектакля «Волки и овцы», я оказался (как друг и свидетель) на банкете, который давали спонсоры-немцы. Мы говорим с Юрой Степановым, роскошным артистом, самым любимым и недавно трагически погибшим... Вот наше дружное заключение о судьбе Петра Фоменко: «Какое счастье, что его не оставили у себя ни Таганка, ни ЦДТ, ни Театр Маяковского, ни Театр Комедии, ни на Бронной... Как здорово, что его гнали бесы и тучи — чтобы и на свое, и на наше счастье родилась Мастерская Петра Фоменко!»

Относительность бытия

В сознании граждан СССР капитализм мог быть только загнивающим, большинство — подавляющим, национализм — махровым, а большая любовь — только к родине. Когда упал железный занавес, граждане поняли, что махровым может быть только полотенце, что наибольшая любовь — к самому себе, а капитализм даже в свежем виде (как у нас в России) — по-прежнему загнивающий.

Праздность

Обманчивое выражение, как кажется на слух. Но, узнав, что Чехов однажды отозвался о праздности как о своем любимом состоянии, я стал искать этому объяснение. И нашел. Слово «лень» — краткое и неприятное, хуже, чем «отлынивание». В слове «праздность» — веселая упругость. Праздность с ленью не товарищи. Лень — это ноль усердия и прозябание вместо труда. А праздность — это счастливая награда, это отдых после трудов: «Я никогда так сильно не работал, как сегодня отдыхал!»

Праздность — это содержательное безделье!

Журнал «STORY», № 6,
июнь 2012 г.