Гастроли и скорости

Я пишу эти заметки в гостинице «Гинтарас» на гастролях театра «Современник». Июль 1986 года. Вильнюс. Вот уже шесть лет, как ушел Владимир. Двенадцать лет назад театр на Таганке гастролировал здесь, во Дворце профсоюзов и проживал в той же гостинице. «Мне все здесь на память приводит былое...» Веселое, хлопотное и очень хорошее дело — гастроли. Не верю актерам, которые ворчат: мол, надо играть дома, не люблю никуда ездить. Актеры кочевое племя, и гастроли оживляют кровь и работу. А как прекрасна бестолковая борьба «безбилетников»! Какая славная традиция — протаскивать «зайцев», вопреки запретам администраторов! В каждом театре есть свои рекордсмены, проводники — контрабандисты. На Таганке это была Зинаида Славина. В Киеве, в Ростове, в Софии, в Париже, в Таллинне и вот здесь, в Вильнюсе, многие ныне солидные люди благосклонно поминают тот веселый ужас, с которым они, тогдашние студенты, карабкались по тыльным стенам, по пожарным лестницам, просачивались бесшумно сквозь окно дамского, извините за подробность, туалета на третьем-четвертом этаже и длинной вереницей призраков перетекали из-за кулис в фойе, вслед за Славиной, актрисой редкого трагедийного таланта.

Другим рекордсменом был Высоцкий. Каждый судит по себе, поэтому каждому из нас казалось, что и Высоцкий «протаскивает» только близких, дорогих, нужных или просто знакомых... Ничего подобного! В который раз я получил на днях доказательство его бескорыстия ввиду абсолютного незнания, кого он в данном случае осчастливил. «Знаете, у меня, — говорит мой собеседник, — может быть, физиономия светилась такой тоской, что Высоцкий пожалел и протащил на «Павших и живых». И еще двоих заодно!» И это, поверьте, типичное признание — как для гастролей, так и для Москвы. Думаю, что Зинаидой Славиной владела страсть компенсировать бедность трагических сюжетов на сцене, она здесь для себя успешно играла роль спасителя — детектива. А Высоцкий — без особых, конечно, размышлений — просто восстанавливал справедливость. Продолжал свое дело поэта — сеял разумное, доброе... словом, человечное. В самом деле: нельзя, чтобы в зале сидели только те, кому легко достаются билеты. Нельзя играть своего Гамлета, если, скажем, добрые Горацио остаются за порогом, а Розенкранцы по знакомству с Полониями получают места в партере. Они это делают «для престижа», а Горацио это необходимо для жизни. Поэтому Высоцкий проводит людей, угадывая по «тоске физиономий» истинность их духовной жажды.

Гастроли в Болгарии. Первый выезд за границу. Все незнакомое. После первого же спектакля Высоцкого осыпали цветами, а в гримерной я даже прорычал, что не дают переодеваться: барышни и граждане стекались к Володиному столику за автографом. Вот это уже чрезвычайно знакомая картина. И машины Левчева и Кабакчиева, других видных деятелей литературы, театра, кино — возле театра в ожидании выхода Володи. И личная просьба Тодора Живкова на ужине в честь театра — и Володя поет: «Только тому, кто в гробу, ничего». Друзья и поездки, записи на радио, на телевидении, всегдашние волнения помрежа — и явление Высоцкого к самому началу... Тоже необычайная черта. Недальновидно возмущались: как можно опаздывать, не готовиться к таким ролям! А дело в том, что хранитель мощного запаса своих и чужих плодов творчества не может быть измерен обычной меркой. Конечно, он не хотел опаздывать. Разумеется, переживал, хотя из гордости никогда не показывал тем, кого держал за обывателей в театре... И дело в том, что его организм вообще не нуждался в подготовке, а нуждался только в отдыхе да так, увы, и не дождался. Так что можно считать, что неформально, а истинно артист был готов гораздо прежде срока явки. Доказательство — каким он выходил на сцену. Тут уж ни один придира, актер или помреж, не в силах были углядеть слабины, небрежности или игры «вполсилы».

Совершенно умилительную помню сцену в нашей гримерной в Софии. Мать и отец, смущаясь, знакомят с сынишкой, и сей последний, пяти лет от роду, защищает право на персональный автограф от поэта: он исполняет с прелестным акцентом фрагменты из песен Высоцкого... Если хотите, предлагают родители, он будет петь очень долго он знает почти все, что есть у нас в записи...

Мы были во многих городах Болгарии. Прием оглушительный, страна влюбила всех работников театра в своих людей, в свои красоты, в свой юмор, музыкальность и Т.д. Любой приезд сопровождался единым ритуалом. Хлеб-соль и национальные одежды встречающих. Затем тут же, на центральной площади Стара-Загора, Пловдива или Велико-Търнова, мы дарили тысячам чудесных лиц композицию из поэтических спектаклей. Война, Победа и дружба витали над этим ритуалом. И надо было видеть, каким особым подарком для города было финальное исполнение песни «На братских могилах...» Владимир Высоцкий интонацией своих песен и глаз, движением руки по гитаре исключал напрочь понятия формализма, отписки или «галочки»... А когда пел о войне... ну уж это всем давно известно.

После Болгарии — гастроли в Ростове-на-Дону. У Высоцкого — никаких перемен в режиме дня. Его так же раздирают на части. Он так же откликается на приглашения коллег или начальства, и так же таинственно исчезает с «неизвестными трудящимися»... Правда, в Ростове его опекал наш общий приятель, яхтсмен из Куйбышева Сева Ханчин. Поэтому «исчезновения» мне были ясны и трогательны, ибо Володя, очевидно, предпочитал отдыхать душой среди нормальных «нетитулованных» работяг, которым с особой щедростью присваивал звания «друзей Высоцкого». То есть, опять восстанавливал справедливость и в вопросе титулов... От Севы и его друзей в часы отдыха он много ценного для себя узнавал и в области спорта, и в практике яхтовождения (не без риска для хозяев), и вообще по вопросам жизни людей. Володе, видимо, было очень спокойно с такими друзьями: он знал, что они его любят, но никогда не побеспокоят суетой, допросом, они всегда естественны и надежны.

Высокопоставленные друзья ценят в художнике... бескорыстие: лишь единицы из них добровольно приведут в действие свою высокопоставленность. А эти друзья — из числа пешеходов земли — будут помогать неустанно и некичливо, именно они способны спасти в страшные минуты...

Из Ростова летали в Волгодонск, давали концерты в Азове и в Таганроге. Не удержусь от нескромной детали. Очень веселое было настроение в Таганроге. Попали в гости к зрителям, задирались, «мальчишничали» друг с другом (четверо нас было), потом ухаживали за девушками, благородно и безрезультатно. На пороге дома А. Чехова шутили в пользу этих «чеховских барышень», искали глазами вишневые сады, Володя смачно цитировал только что сыгранного с блеском Лопахина, а вспомнив, что отсюда родом мой однокурсник, к которому мы с единодушной симпатией относились, сочинили на пару двустишие: «Где родились Высоковский и Чехов, нынче гуляют Высоцкий и Смехов».

По ассоциации с яхтами и интересом к новым «видам транспорта» хочется связать воспоминания о страсти к движению. Наверное, не совсем точно сказано, что Поэт не любил отдыхать. Неоднократно, например, он плавал по Черному морю. Там были и комфорт, и великан-лайнер, и друг-капитан, и любимая жена, и песни, но важнее всего — море и движение. Это следовало из рассказов.

Море и небо — особая тема в его песнях. Летчики это люди, которым он множество раз доверялся, и они платили ему любовью и отвагой. Например, отвагой безбилетного провоза пассажира. Это исключение из правил делалось, конечно, для исключительного человека. Старенький самолет из Одессы в Измаил. Человек 15 жителей. Все сидят рядом, шум моторов невообразимый. Высоцкому мешает восторгаться... насморк. Он учит меня, мучая себя: вот что надо делать, если заложило уши... Гляди и повторяй: я быстро жму двумя пальцами слева, двумя справа на уши и на ноздри, и часто-часто сглатываю. Прошла закупорка — все равно дави быстро-быстро, часто-часто. Мне не надо, но он требует! И сам без передышки жмет, и на меня давит. Я тоже жму, раз ему надо, а он придирается, корректирует мое исполнение. Я думаю: мне-то ненужно, но ему, видимо, так легче, веселее? Может, учительство отвлекает его от противности процесса. А когда сели в Измаиле, он быстро сообщил встречающим, что данный самолет — ветеран, что летит смешно, но что у нас заложило уши, поэтому мы не заметили, как долетели. Нет, он не наивен до такой степени, наедине он мне скажет чуть позже: «Ты не смейся, чудачок, ты теперь уже научился растыкать закупорку — ты еще меня вспомнишь».

Вот я и вспоминаю...

Самолет Одесса-Москва. Рядом с нами — Андрей Тарковский, у которого много лет лежит фильм «на полке». Скоро он выйдет, и все будет отлично, а пока Высоцкий обсуждает с режиссером идею «Гамлета» (это за 4 года до нашего спектакля). Тарковский говорит, что он с удовольствием поставил бы в Англии, тогда бы 2 месяца — на освоение языка и контакта с актерами, а еще 2 — собственно постановка. И что надо реализовать метафору о кровавом времени, должно быть много крови, в Англии это пройдет. Все это обсуждается не без юмора. Вдруг оба напряглись: затих один мотор. Высоцкий комментирует выкладками о возможностях нашего самолета. Опять напряглись: ничего себе, второй заглох. Я отвлекаю вопросом: сколько осталось, мол, и успеем ли до оглушения тех приземлиться. Нелестно отзывается обо мне сосед, продолжает рассказ о двигателе, о шасси, еще о чем-то темном для меня. Через некоторое время оба заявили, что третий тоже заглох. Правду сказать, следов испуга я не заметил, но озабоченность и интерес к возможностям аэромашины явно повысились у моих соседей. Я перебиваю, нервно задираясь пародией на эрудицию Высоцкого:

«Володя, чего волноваться! Ты же отлично знаешь аэрогидрофаллические потенции нашего лучшего в мире парапсихофюзеляжа, а также — какая прелесть, скажи, этот наш турбоэлеронный, ангелохранительный и вместе с тем совершенно шестикрылый аэро...» «Дурак!» — резюмировал Высоцкий. И сразу же оба успокоились: вновь загудели из трех «отдохнувших» целых два!

Потом я выяснил, что шутливо-бодро-озабоченное состояние духа прикрывало настоящее волнение, и уж я-то совсем зря острил, ибо не понимал, чем в самом деле грозил этот рейс.

Из наземных видов транспорта, любезных сердцу поэта, выделю автомобиль и лошадей. Причем, его бы воля, он бы второе повсюду вернул на первое место. На любых съемках, где полагались скачки, проскачки или просто езда на телеге, Высоцкий, по всеобщему воспоминанию, впадал в младенческий восторг, и останавливать его по дороге в седло было опасно для жизни. Когда в 1976 году театр, гастролируя в Венгрии, остановился на экскурсию под Дебреценом, и нам предложили быть зрителями объезда табуна... Помню: хрупкий охотничий домик, широчайшее поле, чернеющий в глазах дикий табун, одного обгонщика перед лицом скачущей братии, гудящую под ногами землю и Высоцкого, дрожащего от счастья. Натравил переводчицу на обгонщика, тот, как радушный хозяин, разрешил и... Пока Володя дрожал от счастья, мы, конечно, дрожали от страха. Необъезженная лошадь плюс табун и минус знание венгерского языка. Мы хором отговариваем: завтра в Дебрецене «Гамлет»... Рядом с Володей водрузился на дикую лошадь Виктор Семенов... Ну, все-таки их двое это почему-то слегка успокоило. Кончилось все благополучно, но безрассудство налицо. Гораздо приятней было наблюдать Высоцкого на лошади... в Ленинграде, возле Мариинского театра. Во время наших гастролей, к служебному входу Дворца, откуда мы вышли после репетиции — кто к автобусу, кто к такси, кто пешком — вдруг подъезжает (или подскакивает, подрысивает, словом, подцокивает) группа спортивных лошадей. Нечего и сомневаться, что Высоцкий здесь не нуждался в переводчике с венгерского. Наездник добровольно и влюбленно скатился с коня, Володя гордо удалился в сторону Невского проспекта. Эффектная была компания.

Автомобиль... Это не роскошь, это для Высоцкого средство самовыражения. Если в песнях светились мысли и душа, талант и заботы, то за рулем утолялось миропонимание мужского рода. Хозяин своей воли, независимый автор движения, укротитель могучего (в лице единого движения), властелин прав на личную свободу — вот что можно прочесть в глазах своенравного водителя. Судьбе было угодно уберечь его от крайнего случая в авто седле, хотя ударов и столкновений — увы, немало. Тут виною и общее водительское бескультурье, и взаимная грубость на дорогах, и собственная Володина поспешность... и боюсь обидеть его, но — и недоученность в начальной стадии тоже. Однако судьба хранила, и наездил Володя не одну сотню тысяч верст. Помню, как очень давно наши общие приятели на старой «Волге» забрали нас у театра И, завезя меня домой, поехали с ним на его концерт. Дальше, по их рассказу, случилось несусветное. Володя пересадил водителя в кресло рядом и повел... Без прав и без опыта... Говорят, пока шел концерт, они отходили от шока. А он после вечера, чтобы не позволить товарищам выступать с ультиматумами, первым их предупредил — что обратно ехать ему лень (устал немножко), так что пусть Женька сам ведет свою машину... И вечером он мне, по-своему искажая в рассказе действительность, все-таки честно похвалил седоков — за их смелость...

...Какая бессильная ярость, какая тоска в глазах у Высоцкого — не забыть, что с ним было, когда очередные подлецы прокалывали колеса его машины на стоянке возле театра... А однажды, после тяжкой усталости, выйдя к машине в день перелета в вечер «Гамлета» с охапкой красивых цветов от благодарных зрителей, поэт был застигнут врасплох тем, как грубо перечеркнули благодарность бесноватые дряни: все четыре колеса жалко посадили машину на землю. И машину, и опечаленного «хозяина своей воли»...

Его разочарование, помноженное на болезнь, приводило на край самых горьких обобщений... Как же все похоже у больших поэтов... Растратить весь вулкан души, весь гений на добро и счастье любезных сердцу соотечественников — и не мочь поверить в случайную единичность подлости... Какая обостренная отзывчивость, какая потерянность от рядового хамства ничтожного плебея!

Июль 80-го, жара, Олимпиада. Строгий режим московского автодвижения оборачивается известными перегибами сотрудников ГАИ. И я приехал на «Доброго человека из Сезуана» в бешенстве от того, который меня безнаказанно обидел, снял номера (руками собрата-водителя)... и, конечно, кое-что гаишнику рассказал про него, и меня, конечно, внимательно выслушала вся Садовая Черногрязская, лейтенант закусил удила... Короче, влетаю в гримерную. Высоцкий готовится к роли летчика Янг Суна (прекрасная работа, и я не могу не добавить — в последний раз готовился он к роли летчика). Я возбужденно рассказываю. Уверен в однозначной реакции Володи: уверен, что завтра он позвонит «кому следует», и подлец будет наказан ибо зло должно быть... стоп. Другая реакция, совсем нежданная. «Вень, что ты хочешь от них? Не делай ничего забудь». — «Как? Это ты говоришь?!» — «Я! Это бес-по-лез-но. Мы их ни-ког-да не исправим. Их можно только не замечать...» И в доказательство предъявил свежую рану свою: он ехал на днях по спокойной трассе, остановился по свистку и «тот» (Володя показал, какое у «того» лицо и пакостный подтекст вседозволенности) инспектор поставил просечку в правах... А когда ошарашенный водитель назвался, тот осклабился радостно: «А я знаю! А я тебе и ставлю дырку, потому что ты — Высоцкий!» Здесь все ужасно: и лицо, и тон, и то, что «на ты», и то, что не было никакого нарушения, и бессилие мужского достоинства, и все слова держиморды. Для меня же еще страшнее услыхать незнакомую интонацию обреченности... Мой грех в том, что я не поверил до конца, решил, что Володя не хочет тратить силы, обращаться с просьбами... я сделал назавтра то, что ему обещал, и виновный был наказан. Однако неверно думать, что зло наказано здесь помимо Высоцкого... Я — один из многих его учеников и учился по его правилам, а не по исключениям. Зло должно быть наказано. Везде, где только можно. Это только кажется, что мракобесы страшны. Я много раз (конечно, не я один) убеждался в этой истине на личном опыте. Даже сейчас, когда я пишу эти строчки, знакомое и мною названное зло пусть не сразу, но уже терпит справедливое возмездие.

Увы, не расскажешь тому, кто порадовался бы, но обратный случай с инспектором не замедлил явиться. Поскольку не замедлила, не пощадила нас последняя минута Володиной жизни.

25-го июля, узнав о случившемся, я сорвался в театр. Недалеко от места, где глумился «тот» (совпадение), я плохо выехал, нарушил правила, меня остановил жезл милиционера. Какой у меня был каменный вид, постовой не заметил. «Документы!» — справедливо потребовал он. И руки мои пробуют вынуть книжечку из кармана рубахи. Не выходит. Борюсь с карманом, вдруг бросил руки, взмолился: «Товарищ инспектор, не могу я... Пустите. Высоцкий умер...» — «Да вы что?!» Постовой резко склонился, взглянул на меня, подтолкнул рукой — мол, езжай — а другой рукой вцепился в свой транзистор и аж простонал всей трассе: «Слушайте! Высоцкий умер!» И тут рухнула на меня гора, и мир в глазах помрачился — будто только из-за постового я впервые понял, что такое случилось на свете.

...Прошли годы, я пишу об этом и твердо верю, что мой случай с инспектором — общенароден, а «тот», что поразил Высоцкого — гнусное исключение. Говорят, с тех пор многих из «тех» так-таки и исключили... Так говорят.

... Автомобили... Г.М. Гречко, знаменитый космонавт и ученый, обаятельный и артистичный, однажды, когда на показ вечера памяти Владимира были созваны важные люди, рассказал... Надеюсь, Георгий Михайлович и сам это опишет, я же обрисую сюжет — как запомнил. Высоцкий в своем «Мерседесе», Гречко — в своей «Волге». Оба едут на концерт. Дорогу знает только Володя. Увлекшись деталями городского ландшафта, забывши о «ведомом», он вдруг замечает, что Гречко не отставал ни на метр. Странно: вроде скорость для «Волги» нереальная. Володя разгоняется. Гречко не отстает. В конце пути, ужасно опасного по причине Володиной «заведенности» и совсем неразумного побега от «преследователя», оба встретились. Наверное, еле отдышались. Володя не знал, что космонавт — автоспортсмен, и его машина оснащена мощным двигателем. Он был поражен — чем? Вероломством «Волги», он обвинял... гм, в чем? В том, что «Мерседес» не мог оторваться... Володю, стало быть, мучили неосведомленность и жажда справедливости, потому он и гнал. А Г. М. мучило, что Володя гонит безо всякой предосторожности, оторваться от него нельзя, ибо нет адреса того концерта, вот почему он тоже гнал. Короче, заключил рассказ Г. Гречко, многое роднило Высоцкого с космонавтами, и более всего, как вы увидели — любовь к скорости... «Необузданный летающий субъект»...

Что до скоростей, тут и вправду никакой Эйнштейн не сможет дать научный ответ: как в такой маленький срок человек нормальных земных параметров столько успел сделать, обогнать, удивить и обогатить соотечественников — на много-много времени вперед...

Еще о взглядах на скорость за рулем. Весной 1980-го машина у Володи была в ремонте, ехать нам в одну сторону, он садится после спектакля ко мне и тут я решаюсь блеснуть... Водитель я не слишком давний, но успел уже поднатореть за рулем, этого Высоцкий еще не знает. Ну, сейчас узнает. Лечу вниз от театра. Черт с ним, еду на желтый свет. Так, обхожу этого слева, этого справа — удача, они сзади встали, а я успел — это у Политехнического. Выжимаю газ. Сам себе страшен, тишину в салоне справедливо принимаю за восторг моего седока. Еще пара маневров — ну, на грани катастрофы... но я отчаянно решил его потрясти... Потрясаю — до самого дома! Выходим. Гляжу: он сосредоточенно покусывает губу, нуль внимания. Сказал, конечно, «спасибо», позвал к себе. Я не был у него на этой квартире, поднимаемся. Настойчиво ожидаю заслуженных похвал. Дома он вдруг «отключил» сосредоточенность, ясным взором глянул мне в глаза, улыбнулся: «Молодец, что аккуратно ездишь, молодец. Осторожно, грамотно, молодец». — «Интересно!!! Я думал, у тебя душа в пятках, обзовешь лихачом...» — «Серьезно? А по-моему, культурно... Смотри!» И отвлекся, и развлек меня системой музыкальных инструментов и звукозаписи, и разговор ушел прочь от моего бесславного «лихачества»...

Самолеты и летчики... Гастроли в Ташкенте, 1973 год. Играем «Доброго человека». На Высоцкого в роли летчика из первого ряда смотрят двое — Иван Кожедуб и Алексей Микоян. Два друга, два генерала, оба в летной форме, щегольски подтянутые, на удивление молодые. В антракте, за кулисами, не без зависти поглядываем, как дружно беседуют они с Высоцким. Господи, сам Кожедуб! Я же в детстве до дыр исчитал его книжку, я же в школе искал его телефон, я же язык проглотил, когда он согласился прийти к нам на вечер!.. Высоцкий — и Иван Никитович... Потрясающе. От их встреч и приятельства перепало всему коллективу театра. Легендарные летчики-командиры, по просьбе Владимира, дважды выбросили таганский десант в Самарканде, там в засаде ожидал нас экскурсовод, коллектив театра поводили, поизумляли архисказкой архитектуры Улугбека, Тимура, Шах-и-Зинды, Peгиcтaнa, погрели на древнем солнышке и снова на волшебных крыльях перебросили в тыл гастролей, в город Ташкент. Кажется, Высоцкий тогда не услыхал благодарности в свой адрес: все удачи, как и следует, брала на себя дирекция. Вроде бы она сама нас десантировала, при чем тут эти трое летчиков — Кожедуб, Микоян и Высоцкий?

Хорошее совпадение в жизни и в театре: три летчика, то есть исполнители одной роли в «Добром человеке из Сезуана» — ужин в номере гостиницы «Ташкент». Наши В. Высоцкий, А. Васильев и временно узбекский «кинозвезда» Бимбулат Ватаев. Чудесный вечер. За столом в узком кругу — трое «сыновей» и одна «мать» («мать Суна» впервом спектакле «Таганки») Алла Демидова. Меня Ватаев избрал тамадой, ибо я когда-то был их старшекурсником. Студенчество смешалось с нынешним днем, вчерашнее поминается добрым юмором, речи, шутки, гримасы, передразнивания... в наш детский сад взошла соседка, дама из ГДР. «Их вилль шляффен!» — повторила несколько раз гневно и жалобно. Мы извинились, но я объяснил, что тут историческая встреча — кстати, не без участия вашего Брехта — присоединяйтесь, а шляффен, мол, будем дома, товарищ фрау, здесь надо шпацирен и веселиться... Высоцкий, как и мы, любовался на Бибо Ватаева — громадного, ладного, красивого, талантливого «летчика» — пионера таганской первой весны... Узбекскому артисту осетинских кровей, среди прочего, преподан Высоцким «урок» среднеазиатской филологии... Володя очень смешно пародировал восточную речь, прибавляя к нашим словам различные «мбарамбам»: «Бибомба-рамбам!Мы,Таганбарам-бам-гастрольбам Ташкентабамбарам-бам! Зрителбам-добрым-барам и вкусным-бам-гостеприимным-бам-шашлык-барам-бам-вот...» Когда прощались с Ташкентом, после серьезных и благодарных слов, я предложил шепотом Володе, и он отлично исполнил: заявил коллегам, что слава Аллаху, наш гастроль-бамбарам прошел — с Большим узбехом! И от себя, конечно, добавил, к полному удовольствию собравшихся: «Мерси-бокуТашкент-бам-барам-вот!»

Гастрольные дороги... Любимый Ленинград... Ужин в «Астории»... Разговоры — о Есенине в «Англетере», то есть, вот здесь же... о новых попытках Геннадия Полоки «пробить» фильм «Интервенция», где замечательно сыграли и Володя, и Золотухин, и Юрский, где так славно схвачен жанр режиссером и художником, Мишей Щегловым, который тоже здесь, за столом... А вокруг танцует молодежь, и жена Высоцкого поражена: как долго эти девичьи головы берегут прическу «под Марину Влади»... мы смеемся, что это она отстала от нашей моды... ведь так красиво лежат волосы у русских девушек... Марина, ну отпусти волосы «под Марину Влади»... Володя очень любит сюрпризы: он может появиться в одном из номеров «Октябрьской», где живут таганцы, на чьем-то дне рождения, когда никто и не мечтает его увидеть... Он ведь сегодня где-то там, с кем-то и с таким-то... А он является средь шумного бала, дарит имениннику песню, а потом такое расскажет и так покажет-насмешит... Но только в том случае, если отсутствуют в атмосфере две крайности — грубое панибратство «Вовка, спой, как человек, не пижонь, ты что, зазнался, такой-сякой») или сладкая почтительность «ах, вы необычайный, мы вас обожаем больше, чем таких-сяких»).

На гастролях в Париже он был собран, хмур и предельно ответствен — в работе. Почти ни с кем в театре не общался, никого французским бытом не угощал, это как-то обижало, настораживало...

И вдруг подговорил знаменитую сестру своей знаменитой жены — и мы попали в огромный дом в Латинском квартале... все чинно, просто, великолепно... вот-вот почувствуем себя «месье и мадам»... и тут объяснилось Володино нетерпение, его совершенно детское плутовство в глазах... мы ждали посреди великолепия, что приплывут на стол невиданные, не попробованные яства... Ночью, после «Гамлета», на левом берегу Сены, на втором этаже старинного замка, в честь русских, то бишь иностранных артистов торжественно внесли два гигантских блюда — горячую гречневую кашу и гору «московских» котлет... И вкусно, и весело, и экзотично... С теперешнего расстояния мне кажется, что Володя был счастлив за свою выдумку, что он обегал нас и узнавал про наше удовольствие с видом того чудесного арапа, которого сыграл на экране, или даже так, как сам автор бессмертной повести о петровском любимце...

В последний год он почти не бывал в театре. По серьезному счету его на Таганку тянули три «магнита»: Гамлет, Лопахин и Давид Боровский. Мало что знали о происходящем в душе у поэта даже очень близкие люди. Здесь опять повторяются мотивы биографии его великих предшественников... И Маяковский был лишен опоры в друзьях, и Есенина сковало одиночество, и Пушкина, как впоследствии сказано — «проглядели»...

Я не способен и не вправе судить об этом времени; много загадок, признаюсь, загадано Володей. Как прекрасно, что знак разгадки им подан на главном рубеже жизни — в стихах из его архива...

Даже если сулят золотую парчу
Или порчу грозят напустить — не хочу!
На ослабленном нерве я не зазвучу —
Я уж свой подтяну, подновлю, подвинчу.
. . . . . . . . . . ..
Лучше голову песне своей откручу,
Чем скользить и вихлять, словно пыль по лучу!

И еще:

Немногого прошу взамен бессмертия:
Широкий тракт, да друга, да коня.
Прошу, покорно голову склоня:
В тот день, когда отпустите меня,
Не плачьте вслед, во имя милосердия.

Четыре четверти пути: Сб. / Сост. А. Е. Крылов. — М.: Физкультура и спорт, 1988.