Ностальгический антракт

Чего мы только не подавали в текущем столетии! Сначала — надежды. Затем — подавали дурные примеры. Сомнительные советы. Сигналы бедствия. Теперь, кажется, подаем признаки жизни. Кто знает, откуда такая выживаемость — очень может быть, из-за чувства юмора. Скоморох, клоун, Иванушка-дурачок, лицедей, шут, ванька-встанька... Любимый всеми слоями российского общества народный типаж! Зубоскал, затейник, утешитель...

В «театре моей памяти» — ностальгический антракт.

Ах, как шутили, как хохмили в поганые времена... Помню шутки от Зиновия Паперного: «Да здравствует все то, благодаря чему мы — несмотря ни на что!» Или: «Жизнь — это единственный выход из создавшегося положения». Или: «Как хорошо сказал Пушкин о советском сатирике: «Ему и больно и смешно... А мать грозит ему в окно»...» Или с тем же горько-язвительным подтекстом: «Юморист — это такой сатирик, который помнит, что у него жена и дети. А сатирик — это такой юморист, который об этом забыл».

Из уст в уста перелетали остроты, спасавшие сильнее витамина «С»... Михаил Светлов, обиженный обманом кишиневских издателей: «Прошу выслать обещанный гонорар за мои стихотворные переводы. В противном случае, я переведу стихи обратно на молдавский!» (Прошу прощения, я цитирую здесь так, как запомнил.)

Или, когда обычному человеку остается только впасть в глухую тоску, Михаил Светлов пишет близким из больницы: «Рак есть, несите пиво...» Если подумать, в этой страшной юмористике реализовалась метафора российского юмора — «смех сквозь слезы»...

Не знаю, сквозь что именно смеялись мои любимые коллеги, С. Юрский и О. Басилашвили, но их совместные игры слов (и смыслов) крепко утешали: «Передаем последние известия!» (Все это — под диктора Ю. Левитана, внятно, торжественно, не спеша, еле сдерживая патриотизм сквозь слезы гордости...) «Передаем последние известия: «Широка страна моя родная. Много в ней лесов, полей и рек. Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек...» Мы передавали последние известия».

За кулисами театров шепотом в трезвом и смело — в нетрезвом виде — разносили славу о вахтанговском актере, который «вмазал» коллеге-стукачу... «Тот (с угрозой в голосе) — нетрезвому артисту: «По-моему, вы не в форме?» А артист без паузы отвечает: «Да и вы — не при погонах!»

Трагикомичности встречались на каждом шагу. Более десяти лет подряд в нашем театре на Таганке служил в пожарной охране особо строгий дядя Миша. То Артура Миллера не пустил к Любимову, то самого главрежа задержал у входа: «Предъявите удостоверение!»

Мы, любимовцы, честно считали, что пожилого пожарника так озлобила война с фашистами: каждое 9-е мая мы благодарно чествовали фронтовиков театра, было их немного, а на груди дяди Миши красовался орден Ленина — за подвиг в войне. Но однажды мы узнали о том, что это был за подвиг: младший офицер НКВД крутил руки М. Тухачевскому во время допроса. Пожарник, помнится, даже уточнил: этот орден — за держание правой руки, а его коллега получил «Ленина» — за левую...

И поймут ли внуки наших детей, на что напрашивались соавторы анекдотов в соседнюю эпоху? Чего стоили каламбуры о вождях, о партии и о советском народе — «вечном строителе коммунизма»? Сколько расстрелянных и Колыму прошедших юмористов и сатириков спасали людей от страха, пробуждали к новым шуточкам новые поколения анонимных гоголей и щедриных?

Жил-был в крутое застойное время странный клоун, он же лауреат всесоюзной эстрады, он же лишенный почетных званий и регалий, он же — Геннадий Хазанов. И была у нас с ним такая приметная история, она же комедия с трагедией, где в главных ролях — мы с Геной, а в эпизодах — Брежнев, Устинов, Пельше, Андропов и другие официальные лица.

История такая.

Осенью 1982 года по деловому поводу мы встречались с Хазановым почти ежедневно. Я забирал его на Якиманке (тогда — Димитрова), перевозил через Б. Каменный мост, завозил домой, на Краснопресненскую набережную, где после рабочего диалога мы подсаживались к ужину. На улице стоял застой, а за столом царил хохот — нормальное положение тех времен.

И вот однажды в ночи звонит Гена, чтобы как-то намекнуть мне на тонкие внезапные обстоятельства. А мы — советские люди, и наши души всегда настроены на волну тонких намеков.

Уверенный, что наши телефоны прослушиваются, Гена посылает мне намек: «Завтра, видимо, мы с тобой встретиться не сможем». — «Ты что, захворал?» Гена опять посылает намек: «Нет, я-то как раз здоров как никогда...» И через паузу: «А ты радио или телик слушаешь?» — «Нет, а там что?» — «Там, Веня, музыку играют». — «Музыку?»

И на волне намека подлетаю к ящику, включаю. «Ген, я слышу — музыка играет». — «Ну?» (Не перевести потомкам, как много в этом звуке «ну» я успел расплести — какие узоры, какие перспективы советской жизни...)

Итак, Гена послал мне свое «Ну?», и я вздрогнул с надеждой... — «Гена, ты думаешь, это... очень грустная музыка? (Внимание отставших от нашего образования: когда помирали члены политбюро, вместо передач обязательно давали музыку, а иногда, вне плана и логики, — «Лебединое озеро»).

И Гена ответил, рискуя сильно порадовать прослушивающих его майоров нашей безопасности: «Это не просто грустная... Это, Веня, самая грустная музыка». Тут даже тогдашний дурак все бы понял. Значит, не кто-то там из обороны или культуры — Сам! Вместе с бровями и орденами.

После похорон мы опять наладили встречаться с Хазановым, машина легко пробегала по центральным магистралям столицы родины социализма. Прошло очень небольшое время, опять звонок: «Веня, видимо, завтра увидеться нам не дадут». — «Кто?» — «А ты радио не слушаешь?»

Бегу, лечу, включаю, волнение сердца — 9 баллов: «Грустная?» — «Грустная, Веня!» — «Самая, что ли?» — «Нет, не самая, но... как тебе объяснить — очень близкая к самой»...

Я задрожал от предчувствия... Но вслух-то не скажешь, чего рисковать? — «Ген, как бы согласовать наши мысли...» — «Завтра согласуем». — «Нет, а если сегодня? Нельзя же так томить... Смотри: вот есть музыка маршевая, военная...» — «Нет, это другая» (значит, не Устинов) — «Ген, а бывает такая — ну, строгая, сухая, в таких очках и очень старая». — «Все! Я пойду слушать дальше! Пока!» — «И я пойду! Спасибо тебе, пока!»

Это значит: я правильно на Суслова подумал. А мое «спасибо» сорвалось с уст, поскольку весь грамотный люд с глубоким удовлетворением должен был как один воспринять новость об уходе «серого кардинала».

И трагикомедия пошла развиваться по Высшему сценарию... Только мы повидаемся с Геннадием, только позабудем об утратах — стоп. Звонок в ночи: музыка опять загрустила. Теперь Пельше. Потом Устинов, потом Андропов, потом Черненко...

В это время анонимные герои юмористического фронта создавали, помните, шедевры антисоветской контрпропаганды:

«Дорога от Кремля до Колонного зала — это трупопровод».

«Ты на похороны идешь? — Нет, нынче холодно, я в марте пойду. У меня абонемент». «Новый олимпийский вид спорта: бег на катафалках» и т. д.

Часто прерывались наши встречи по этим грустно-музыкальным уважительным причинам. И вот однажды мы совсем прекратили деловые свидания, и до сегодняшнего дня если и видимся, то только в общественных местах... О причинах догадались? Правильно. Когда пришел к власти Горбачев, мы созвонились, взвесили шансы на улучшение жизни советского народа и решили со вздохом: не будем встречаться, пусть живет.

Теперь вот выборы прошли, кто-то погоревал о приходе «красных», о возвращении лагерных времен... Не знаю, какие будут сделаны выводы у лидеров политической самодеятельности, но у нас с артистом Хазановым был и остается верный способ установления справедливости и прогресса...

Так что не надо подавать дурные примеры или сигналы бедствия: полезнее для вашего здоровья, господа начальники, подавать признаки жизни.

А нам — как прежде: помнить, сквозь что смеемся. Тут хорошо бы закончить строчками из неповторимого и непобедимого Юлия Кима:

Так что, хлопцы, нам обратно
Ветер ходу не дает.
Остается нам, ребята,
Только двигаться вперед».

Москва-Колорадо-Спрингс.

«Русская мысль»,
21.02.1996 г.