Изумруды маэстро габриадзе

Искусство время от времени нуждается в полете. Когда на Западе один «полетел над гнездом кукушки», у нас так много вобрали в себя «полеты во сне и наяву»...

Свет познается через тень, разлука повышает цену встрече. Юмор — это зритель Театра печали. Отдых — это верный друг работяги.

Философ поведет плечом в мою сторону; невежа, мол, дважды два — четыре; мол, единство и борьба противоположностей... А я ему: не руби, мол, с плеча; ты прав, но помолчи. Сегодня очередь юмора. Ибо дважды два бывает равно семи! Доказать? Докажу.

Для многих (и для меня) спеть на два голоса — проблема. Пение на три или на четыре — почти фантастика. Но реальность — это сестра фантастики, поэтому есть на земле страна людей, для которых спеть на семь голосов — это дважды два. Грузинское семиголосье — слыхали? Обыкновенное чудо — вот что такое дважды два семь, и не надо спорить философ, ты прав. Всем нам дорога жизнь. Всех нас согревает надежда на потомков. Всех соединяет почтение к предкам. Помиримся стихами древнего гения, они превращают в наивный лепет все мои слова и в трепет восхищения приводят всех нас — и тебя, и меня, и любезное сердцу грузинское братство мастеров, чем речь впереди, сразу за словами Омара Хайяма.

О невежды! Наш облик телесный ничто,
Да и весь этот мир поднебесный ничто.
Веселитесь же, тленные пленники мига,
Ибо миг в этой камере тесной — ничто!

Ничто не умирает, ничто не возникает из ничего. Эту блестящую мысль я скромно вывел из материалистической формулы сохранения энергии и вещества... А если кто хочет оспорить мои хрупкие знания, я гордо перекричу его цитатой из академика: «Солнце, жизнь и хлорофилл!». Короче, ничего не умирает — из настоящих ценностей. Есть там, где торжествовали при рождении и солнце, и жизнь, и этот третий, неведомый, но симпатичный элемент системы Тимирязева. Я убедился в бессмертии театрального оптимизма на спектакля Тбилисского театра марионеток...

Ах, какое это счастливое совпадение: Театр, Тбилиси, Габриадзе... Разберемся по пунктам.

1. О театре устали спорить любители и специалисты: «Он переживает кризис!». Он так его переживает, что сам кризис, кажется, уже начал переживать за театр. Но сам театр решил не пережидать, пока за него переживают, ибо он вечен и прекрасен. Может, быть, и нам его поклонникам не ломать себе голову, как быть с кризисом и как вернуть свежесть дыхания туда, где был театр? Может быть надо повернуться туда, где он есть?

Талант природен, месторождения скудеют, и фонтанируют новые скважины независимо от наших регламентаций. Пришла весна старайтесь лечить старые деревья, берегите в них соки жизни, но не проглядите главного богатства — новой завязи, новой зелени. Зачем же вы, взрослые театралы, столько сил угробили на украшение засохшей флоры? Зелень, искусственно выведенная в ваших статьях о плохих, но реалистических театрах — бумажная зелень. Оранжерея Синтетической Листвы — это вам памятник добровольные слепцы театроведы. Зритель, посмотревший серый спектакль, прочел о нем статью и развел руками: ловко врет критик!

Театр — это такое зеркальное хозяйство, где многообразно, не обязательно живо, честно и образно отражают главные темы сегодняшнего бытия: добро и зло, жизнь и смерть, историю и народ... Какое счастливое соединение и как сладко повторять: Театр... Тбилиси... Габриадзе...

2. О Габриадзе. Говорят, когда идешь на серьезное дело, надо подкрепится. Подкрепляюсь цитатой из Хайяма.

Мы — послушные куклы в руках у творца!
Это сказано мною не ради словца.
Нас по сцене всевышний на ниточках водит
И пихает в сундук, доведя до конца.

Если верить гению Востока, театр марионеток — это наиболее удачная модель земной жизни. И тогда театр Резо Габриадзе — это счастливый перекресток исторических проспектов: Театра, Памяти, Таланта, Юмора, Воображения, Свободы, Добра, Любви, Фольклера, Музыки...

...Я сижу в первом ряду маленького зала, и мне сразу видны и куклы, и «всевышние». Их пальцы переплетены десятками нитей. Красивые смуглые артисты в черных бархатных балахонах почти неподвижны. Движение рук, а также глаз царственны и спокойны. И, когда на дне волшебной шкатулки театра под взорами артистов бегают, взлетают, скандалят, поют и стенают герои Габриадзе, вспоминается: мы мчимся в поезде, а далекое закатное солнце царственно спокойно... То не мы от него убегаем, то оно нас «на ниточках водит»...

Герой последней премьеры театра — Боря Гадай. Он птица, но он настоящий добряк, у него только длинный клюв и печальные грузинские глаза. Он жаждет мира в доме нищеты, где потеряла мужа-шарманщика старая Домна. Небогато нагадал под шарманку Боря, надо теперь крепко поработать, чтобы спасти вдову от многих бед. Голод, холод, распродажа имущества и бесстыдство властей. Боря спасает, как может, и согревает, как может. Потом чиновники из суда безо всякого стыда переведут с пернатого языка Борину трепетную человечность на язык казенной арифметики. И получается, что Боря не находил в воздухе спасительные ассигнации, а грабит банк, что он не восстанавливал частную справедливость (вспомним горьковскую сказку об Италии: «Когда от многого берут немного, то это не кража, а просто дележка») и он не сглаживает вину государства перед бедняками ничтожной дележкой, нет! Он, оказывается, угрожал монолиту закона. Угрожал разрушением! Сурово наказание властей: Боря посажен в витрину зоомагазина. Там его соседи чучела животных и кукла-охотник с ружьем, которое не может стрелять. А Боря уже не может летать. Грустно листаются страницы повести о «птичьем человеке». Умирает Домна. Узнает об этот Боря. Через «не могу» взмывает он в небо театра, и вслед за душой старушки освобождается и его добрая душа: на последней странице повести ружье охотника стреляет и птица гибнет.

Празднуют встречу возлюбленные души шарманщика, шарманщицы и Бори Гадая. Скажут, в жизни так не бывает. А я гляжу на публику и вижу: в зале хлопают без передышки, не дают артистам уйти домой. Все зрители стали как один человек. Этот восторг, эта благодарность — вечная мечта творцов театра. Скажут: это сказка. А я отвечу: правильно. Если такой умный — бери сказку и иди, делай ее былью, как тебе велели в песне... Ах, разве мы нуждаемся в разумных доводах или эвклидовых постулатах, когда нам хорошо на душе! Когда сердце сжимается от сочувствия и радости про виде подлинного искусства! Разве умный человек будет ломать себе голову над секретом «фирмы семиголосье» в момент, когда-то ли из горла, то ли из неба льются волшебные звуки! Живые звезды человеческой фантазии — они не для буквиста, а для мечтателя-астронома. Мы, свидетели чуда, да будем благодарны за явления чуда.

Не надо на земле чертить схемы, ибо, подняв глаза наверх, через минуту рискуем больше не увидеть звезд. А вот, глядя чуду в лицо, аплодирую волшебной шкатулке марионеток и, удивляясь смущению смуглых и прекрасных артистов в бархатных балахонах, можно и поразмышлять... Артисты спокойны — куклы неистовы. Птица человечна, а люди богатства и власти — звероподобны. Во взрослых театрах люди ворчат: это старье, это детский лепет. А в театре, где хозяйничают озорство и детство Р. Габриадзе, торжествует взрослая радость «почтенной публики».

Боря Гадай не должен летать — но взлетел. Ружье не могло стрелять — но оно стреляет.

Название этого спектакля: «Осень нашей весны...».

В предыдущей премьере театра марионеток («Бриллиант маркизы Фантье») группа грузинских чудаков двинулась на паровозе в Париж. Надо было прервать свадьбу дома, ибо в далекой Франции лежит невостребованный бриллиант умершего маршала Фантье. И тамада Фантиашвили по письму из Парижа отправляется за наследством, которое получит, если женится на маркизе. «Письмо позвало в дорогу», как сказали бы сегодня. Одному скучно, вся свадьба пошла за бриллиантом. Кончилось все нормально, то есть совершенно невероятно. Слетела с неба Ханума (вроде Бабы-Яги), разбила узы вспыхнувшей любви наследника и маркизы, условия наследства не исполнены, бриллиант остается в сердце Франции. Поскольку паровоз продан чудаками, желавшими немного покутить в Париже, домой компания возвращается по шпалам. Всем хорошо, впереди родная Грузия, люди проветрились, кое-что посмотрели и много-много песен пропето по обе стороны границы.

В конце пути, конечно, доиграется свадьба, договорит тамада, допоют гости, и, поскольку всем чудакам повезло вернуться без наследных миллионов, значит, у всех впереди духовное богатство, это есть счастливый конец. Было бы ошибкой проклинать ведьму Хануму, во-первых, Фантиашвили отказался от наследства по собственной инициативе, а, во-вторых, предоставив невесту ее выбору, он невольно содействовал прогрессу Франции — выбор маркизы пал на инженера Эйфеля и тот на радостях сотворил известную башню («того же названия»). Прощался с бывшей невестой наш герой, кстати, на Монмартре. Маркиза качала младенца, а Эйфель и беспутный некто из свиты Фантиашвили позировали двум, кстати, гениям живописи: Ван-Гогу и Гогену. Заметим в скобках, что и лица художников, и сам Монмартр не просто узнаваемы — они так похожи на своих прототипов, словно те были копии, а эти настоящие Ван-Гог, Монмартр и Гоген. И хотя мы младенца еще не увидели, но уже верим, что и он будет совершенно реальный — тот, кем его назвали мама с папой: Пабло Пикассо. По законам земной арифметики налицо полный абсурд. Почему они поехали в Париж? Зачем он не забрал наследство? Почему они возвращаются? Отчего они веселятся без паровоза и денег? Почему Пикассо?

Если все разложить на мудрые алгоритмы, если озаботить программную машину такими данными, как хохот зала, вздохи и всхлипы, крики «браво», жесты восхищения и так далее, машина с удовольствием ответит на все «почему». «Потому что так надо! Потому что любовь... Потому что так красиво и хорошо! И безусловно, главная причина в том, что сладко повторять: Театр-Тбилиси-Габриадзе!»

Для тех кто вооружил глаза и сердце доверием к художнику и чувством поэзии, оказался неопровержимым высокий уровень праздника театра, где такое филигранное мастерство кукловодов, такая изысканная партитура звука, света и сценографии, такое лукавое «семиголосье» сюжетов, такая музыка речи и юмора, и сквозь все перечисленное — такое яркое свечение любви к зрителю, к подмосткам сцены и к родной земле!

Свет познает себя через тень... «На каждый прилив — по отливу. На каждого умного — по дураку, все поровну, все справедливо» — авторитет Б.Окуджавы поддержит мою догадку: каждому критику театра — свой театр марионеток. Это в порядке юмора. В порядке серьеза: свой «Современник»; или «Турандот»; «Чайка»; свой А. Васильев, Р. Стуруа, О. Табаков; Таганка; Фонтанка. А в порядке подведения итогов обращусь к книге Б. Ахмадулиной «Сны о Грузии». Так звучит в ее переводе слово Тициана Табидзе:

Брат мой, для пенья пришли не для распрей,
Для преклоненья колен пред землею,
Для восхищенья:
— Прекрасная, здравствуй,
Жизнь моя, ты обожаема мною!

Два постскриптума. Первый: в мае 1986 г. театр с улицы Шавтели с успехом был принят москвичами и гостями столицы в новом миниатюрном зале напротив метро «Таганская», где постоянно прописан удивительный спектакль А. Васильева «Серсо». Второй: символически звучат две фразы из московской программки тбилисского театра. Это пересказ сюжета первого из трех спектаклей Резо Габриадзе и его товарищей — «Альфред и Виолетта»:

«...Дальше действие развивается так стремительно, как стремительно бывает лишь любовь...»

«...В отличие от «Травиаты» Верди наши герои не умирают, и вечно будут жить...».

«Дружба народов»,
январь, 1987 г.