Художник дядя Лева (продолжение)
...Назад
Тридцатые годы. Выцветшие письма. Самодельные конверты...
Письмо в «Пионерку». 1938 год. Оренбург
«Тов. Смехов! Я работаю художником в редакции детской областной газеты «Сталинские внучата».
Дело вот в чем. Смотря по Вашим работам, которые я ежедневно встречаю в газетах и журналах, Вы замечательный специалист художник, и Ваши работы мне нравятся более других. Я хочу просить Вас о помощи.
Мне 21 год, нигде кроме 9-летки не учился, работаю в редакции уже второй год. Поступил ретушером и быстро овладел этим искусством, правда, без помощи, впотьмах, а поэтому не в совершенстве. Громадное желание имею стать художником-графиком. Я рисую, в каждой газете помещают мои рисунки... Стараюсь подражать Вам, иногда выходит, хотя и жалкие подражания.
До боли обидно, что не умею так, как Вы. Способности у меня есть. Чувствую, что плохо знаю анатомию.
Помогите мне, как начать и с чего начать усовершенствоваться... Есть ли вообще литература в помощь самоучкам. Есть ли заочные учебные заведения. Надеюсь, что Вы меня поймете, чего я хочу. Вы ведь тоже когда-то начинали. Жду Ваших советов. Заранее благодарю.
Вениамин Степин».
Письмо в «Пионерку». 1938 год, июнь. Киев
«Дорогой тов. Смехов!
Уже много лет подряд я слежу за всеми изданиями книг, журналов и газет, где помещаются Ваши рисунки. Мне особенно нравится подача материала Вами.
Мы тоже издаем свои стенгазеты, но только у нас нет таких рисунков, как рисуете Вы.
Вот если бы Вы, дорогой тов. Смехов, прислали бы нам какую-нибудь загадочную картинку (они у Вас особенно интересны) пусть хоть плохенькую для нашей стенгазеты, а мы бы (т. е. я персонально) поместил бы эту картинку и объявил, что сам тов. Смехов прислал по моему письму, мне и верится, что это так и будет, и не верится, потому что думаю, что действительно у Вас мало времени.
Ваш старый (молодой, 14 лет) читатель Самойленко Коля».
Письмо в «Пионерку». 1940 год, январь. Село Холопеничи, Украинской ССР
«Многоуважаемый тов. Л. Смехов, я очень крепко заинтересован Вашим художеством. И мечтаю в будущем так же стать художником нашей страны. И мастерски изображать в рисунках наше счастливое детство, нашу мощную страну и нашу непобедимую Красную Армию и т. п.
Я очень крепко, с молодых лет, влекся в художества и свободное время отдаю на него.
Я сейчас учусь в 7-ом классе и участвую редактором школьной настен-газеты. Но только одно не знаю: как правила? А поэтому обращаюсь к Вам.
По-первому — как рисовать в редакцию, карандашом или чернилом?
По-второму — когда чернилом, то каким?
И по-третьему — на какой бумаге рисовать.
Прошу Вас дать мне разъяснение на мое обращение.
Комсомолец — ученик 7 класса В-Хольневической НСШ Королев Димитра А.»
Из письма в «Пионерку». 1940 год. Воронежская область
«Здравствуйте! Многоуважаемые! Редакторы!
Тов. Смехов, я к вам обращаюсь с великой просьбой для меня, юного художника.
...где мне достать литературу, все для художества-рисования? Литературу о красках, их применении и пользовании... прошу не отказать.
Я, как еще молодой художник, сильно поражен рисованием и с охотою, и с жадностью рисую Ваши картины из газет, и хочу быть таким художником: Шевченко, Брюллов, Репин и П. Васильев, Бродский и т. д.
Жду ответа. Ваш Федор Шишкин, ученик 8-го класса...»
...Я, всю жизнь слегка стесняясь «самого знаменитого Смехова», не слишком часто встречаясь с Л. М., все же довольно хорошо успел разглядеть своего кумира, что воплощал в моем воображении целый этаж Искусства. А более всего в память запали наши поздние, полусерьезные разговоры о театре и мое памятное посещение больного дяди после возвращения театра на Таганке из зарубежных гастролей в конце 77-го года...
Да простят мне его близкие, но я попробую передать подтекст этого странного на вид человека. Если художники переводят свои впечатления и мысли на язык изобразительного искусства, то актеру естественно переводить на свой язык. Казенно судят те, что подкуплены внешностью и не могут (либо не умеют) услышать подтекст речей и поведения человека. Для меня «неслышимый» монолог «невидимой» дядилевиной сути звучал и звучит приблизительно так: «Что ж, очень любопытно! Все, что творится на свете, и во времени, и в пространстве. Чрезвычайно занятно! И все, что я вижу, и все, что слышу, и все вы, товарищи и господа, очень хорошо ложитесь на бумагу... А что до меня лично?.. Я рисую — это моя жизнь. У меня другой нету. Каждый что-то умеет, а чего-то не умеет. Я абсолютно не способен к декламации. Я, простите, ужасаюсь при мысли, что меня силой выведут на сцену... перед массой людей... совсем одного... и там оставят... по-моему, это особое строение организма — очень счастливое, разумеется, строение, которое позволяет одному человеку громко говорить перед другими. Я восхищаюсь ораторами, актерами, лекторами, учеными... То, что естественно: говорить с товарищами, отвечать на вопросы, узнавать что-то новое в искусстве, в науке, в жизни... Нет, поймите, если это необходимо или, как бы выразиться... неотвратимо, то можно делать и то, что неестественно... То есть, представьте себе, что часовщику приказали поработать столяром, а математику — часовщиком, а столяру — математиком. Гм!.. Конечно, могло бы оказаться, что часовщик по ночам с детства столярничает, а столяр во сне видел сплошные уравнения... Всякое бывает, и все это очень любопытно, очень! Как сложна анатомия человека, и как она проста для анатома! Как трудно сделать борщ, но как легко с этим справляется мастерица-хозяйка! Но если я люблю борщ и уважаю хозяйку, это ведь не означает, что я непременно должен и сам стряпать или варить? Что вы сказали? Вы не согласны? Да, вы совершенно правы и я, очевидно, заблуждаюсь, раз вы так горячо возражаете, вы тысячу раз правы, и вот, возьмите свой портрет, я нарисовал вас в момент вашей правоты!»
Мне думается, что условия дядилевиного воспитания в детстве исключили какую-то ниточку характера, которая ведет нас от ребяческих игр и кувырканий к позднейшим маневрам и привычкам наших взрослых ритуалов. Актерским же языком выражаясь и на сей раз, можно сказать: человек этот «мышечно зажат» на публике, не способен «пластически распределиться», неорганичен в массовых мизансценах. Зато как раскован на бумаге — на любимой арене своего труда...
Письмо москвича Олега Орлова, 1939 год
«...Когда я один раз рисовал шахтера в газету, у меня не выходило лицо. Я вспомнил про Ваши рисунки — «а как же Смехов рисует, и вовсе сам рисует»... И с новым воодушевлением стал рисовать, и лицо шахтера вышло хорошо! И я теперь всегда применяю это чувство...
Тов. Смехов, откуда у Вас такая изобретательность? Сообщите мне лично, что нужно для того, чтоб научиться рисовать, как Вы?
Жду ответа!»
Старший брат:
Однажды, когда он отдыхал в Кисловодске, в санаторий к нему пришла большая делегация пионеров и состоялась церемония трогательного приветствия художника. Я знаю, что пионерские газеты других городов считали рисунки Левы эталоном для себя.
Младший сын:
Давнее воспоминание: отец сидит, работает, я кручусь, лезу под руку, мешаю. Он был к этому почему-то всегда терпелив. Если же чувствовал опасность, очень спокойно говорил: «Не мешай, вот столкнешь руку и я испорчу работу. Знаешь, что мне будет за это? Ты не знаешь... Меня в редакции скинут с лестницы за плохой рисунок. Да, да, так всегда поступают с художниками, если кто приносит плохую работу. И ты поэтому не мешай мне, пожалуйста».
А я, пораженный, отхожу и думаю: «Ну и работенка у моего папы! И как он не боится! Каждый день могут сбросить с лестницы!»
Я долго не верил, что это розыгрыш, я всерьез считал, что художник должен работать только отлично, только наверняка.
Старший сын:
Иногда, я помню, нервы сдавали. Дома, после тяжелой работы, мог наподдать и так накричать, что нам с братом бывало страшно... Но отходил быстро и любил все обращать в шутку. А то развеселит нас каким-нибудь фантастическим рисунком: изобразит моментально пародию на моды, или забавный гибрид петуха с собакой, или самолета с телегой... Или здорово насмешит выборками писем ребят в редакцию, а еще лучше — из почты читателей-графоманов... весьма поучительная практика!
Иногда с гордостью цитировал те письма, где дети просили научить рисовать, как Л. Смехов...
Но к текущей работе относился без иллюзий. Не раз говорил, что в молодеет» работал интересней и мог бы стать таким-то и таким-то...
Огорчался, что у меня, по наследству, нарушено цветоощущение, зато восхищался живописными работами младшего, Зиновия, и самые хорошие его картины помешал в рамку и иа стену в квартире: «Не хуже Серова»...
Младший сын:
Когда мне было 9-10 лет, отец повел нас с братом в Третьяковку. И сразу — к Сурикову, так запомнилось. Видимо, сам любил его более других... Он знал наизусть одежды, оружие, интерьеры, подробности быта, кажется, всех времен и народов... Говорю это к тому, что считаю дарование такого рода редким среди художников: способность к воображению и запоминанию сильнее, чем интерес к рисованию с натуры. Его природная особенность эта в сочетании с мощным самообразованием (пропадал целыми днями в Ленинке с первых шагов в Москве) сформировала его как художника. Чужих влияний в работах отца незаметно. Единственный случай: всегда гордился тем, как его похвалил Фаворский за литографию («Синагога»). И в некоторых тогдашних работах можно еще найти следы этой школы. И все.
Старший брат:
У Левы была редкая способность — он безошибочно видел всю композицию сразу и образ целого. Он почти никогда не делал эскизов для поиска необходимого решения. Этим чутьем, между прочим, он обладал уже с ранних лет.
Младший брат:
Помню Гомель. Лева является на каникулы из Москвы. Сижу за столом, отворяется дверь, входит Лева, никаких приветствий, кидает вещи и проходит мимо стола к раскрытому окну, влезает и — он в саду. Нет, это не было забавной выходкой! Дело в том, что общепринятые условности ему не привились. Но, удивительно, каждый, кто узнавал его поближе, легко прощал ему эту странность. В школе он ни к кому не привязывался, не искал друзей, но его самобытность и художественный дар притягивали к нему многих. Я, помню, даже завидовал ему, видя, как с ним разговаривают ребята. А много лет спустя, заглядывая изредка к нему в «Пионерку», снова и снова наблюдал ту же необъяснимую тягу окружающих к Леве: ведь его сухость в обращении как будто исключала всякие любезные проявления в ответ... Вот мы идем по коридору редакции. Навстречу — один из сотрудников. Лева поспешно кивает (со стороны это выглядит почти неприязнью), но сотрудник тянет руку, насильно трясет Левину... «Здравствуйте, Лев Моисеевич! Как я рад, заходите ко мне, давно вас не видел, прошу покорно...» И у любого встречного — такая живая искра в глазах, будто им повезло увидеть кого-то уникально необычного... А «виновник» стоит спокойно, пережидает, словно не к нему обращаются, и самое большее — чуть улыбнется краем рта или коротко вымолвит «хорошо»... И уж ни о каких «всего доброго», «большое спасибо» или «очень рад» не может быть и речи...
Старший сын:
Очень возмущался всякой халтурой, проникшей в печать. Особенно негодовал на бессовестное копирование чужих образцов (в том числе и «а ля Смехов», которое встречалось в детских изданиях) и когда беспомощные художники выдают это за свое оригинальное «творчество»... Это был стыд за коллегу и за нечестного редактора. Но вслух никогда и никому не открыл этого гнева: не умел учить, упрекать, распекать... Не мог, не считал себя вправе.
Младший сын:
Мама рассказывала... когда мы вернулись из эвакуации в Москву, папа решил сварить картошку. Мама возилась с нами, вдруг чувствует запах с кухни, смотрит — оказывается, он поставил кастрюлю без воды на огонь. Не знал, как варится картошка...
Старший сын:
Война — самое большое потрясение для отца. И навсегда все, что с ней связано, составляло особый интерес. Помню, он не мог смириться и часто повторял: как это культурнейшая европейская нация могла так быстро попасть под иго самого варварского учения — нацизма... Много было бесед на эту тему... Докатиться до идеи уничтожить народ как «неполноценную расу» — сумасшествие, достойное диких племен. И вообще, национальные предрассудки и «перегородки» среди людей считал прямой дорогой к фашизму.
Младший сын:
Рассказывал, как голодали в редакции после приезда из эвакуации. Сил не было ходить ежедневно в «Пионерку», иногда ночевал в редакции. От метро «Белорусская» шел два часа до «Правды», на ходу засыпал. И сразу перед глазами еда, много еды, вкусная, обильная, смены блюд, и больше ничего...
Старший сын:
А ночью с 8 на 9 мая вдруг разбудил весь дом и громко велел матери варить компот: «Немцы капитулировали!»
Старший брат:
Во время войны Лева рисовал сатирические агитлистовки, которые забрасывали в расположение гитлеровских войск на оккупированной земле... Очень доволен был такой работой.
Из письма Н. Владимирова. 1959 год. Воткинск
«Здравствуйте, дорогой художник!
Давным-давно, до войны, школьником я всегда знал, что лучшие рисунки в «Пионерской правде» нарисовал Л. Смехов.
Я их узнавал сразу, не глядя на подпись, пожалуй. И вот прошло много лет. Я был на фронте механиком самолета, вернулся, кончил! вечерний техникум, влюблен в свою работу конструктора на заводе, материально живу, как бог, когда тот создал в первый день самолет, во второй небо, чтоб было где летать, и в последний день землю, чтоб было куда ему садиться (поэтому еще и не все устроено как следует на земле).
Сын мой ходит уже в школу, и снова я покупаю в киоске «Пионерку» — читать с сыном и смотреть с дочерью картинки (ей 6 лет). Покупаю потому, что ее по-прежнему невозможно выписать. Но это совсем не важно.
А важно вот что: всегда, как в детстве, любуюсь я (и миллионы еще детей, пап, мам и бабушек) на «рисунки Л. Смехова», на ваши смеховские рисунки.
Мы шли сквозь дым войны. Нас согревали статьи Ильи Эренбурга и то, что где-то далеко нас ждали с победой. И всегда радостнее становилось, что на свете есть фильм «Машенька» — чудесный, скромный, как сама Машенька — чудесная, скромная, замечательная. Что есть на свете «Мужество» В. Кетлинской и «Хождение по мукам» А. Толстого, что есть на свете «Пионерская правда» с Вашими рисунками, Л. Смехов.
Вы уже дедушка, наверное. Но я уверен, что создавший столько чудесных рисунков для детей — веселый человек.
... Вы заметили, что книги для взрослых не балуют нас хорошими иллюстрациями? Кто-то из выпускающих книги решил: «Надо выпускать больше книг. А рисунки — это для детей».
Но в «Приключениях Мюнхаузена» иллюстрации живут без текста, юмора в них столько же. А ведь Лев Толстой сам обсуждал с художником иллюстрации к «Воскресению». А рисунки Агина к «Мертвым душам» — это же чудо и подвиг...
Тем более — большущее спасибо вам, дающему радость и делающему людей лучше, Л. Смехов!
И горячий, дружеский привет от читателей и смотрителей Ваших чудесных рисунков!..»
Старший сын:
Отец мечтал поездить, посмотреть исторические места, побродить по другим городам... Увы... и времени не хватало, да и пугался любых практических шагов: все эти хлопоты о себе, устройства на местах портили ему настроение. Утешался шутками вроде: «А вот Жюль Верн из комнаты не выходил, зато нафантазировал почище всяких путешественников». Самое тяжкое наказание для отца — вынужденная безработица, отсутствие заказов в период болезни... Любой заказ тогда считал «сильнейшим лекарством...» А врачи поражались... Лежа в больнице, рисовал юмористические листки на темы больничной жизни, и их вывешивали в коридоре, там он подшучивал и над профессурой, и, конечно, над собой. Нет, это не было сознательным «героизмом», это было самым естественным поведением Л. Смехова для всех, кто его знал.
Младший брат:
Нужно специально остановиться на играх, вернее, на том, что Лева не имел к ним никакой тяги. В этом проявлялась, по-моему, одна из ярчайших сторон его самобытности. Кругом все дети играют, а этому ребенку было совершенно безразлично — игры, победы, проигрыши... И так всю жизнь. Правда, в шашки кое-как научился играть. Изо всех сил старался заинтересоваться. Но в его отношении к играм было не только полное пренебрежение к тому, чтобы оказаться лучше, умнее другого. Было все то же, что скрывалось за обманчиво угрюмым видом: его доброта. Однажды это выплеснулось наружу. Где-то вскоре после войны я уговорил его сесть за шашки. Игра дошла до середины, он задумывается и вдруг спрашивает: «Тебе, я вижу, хочется съесть вот эту шашку, да? А почему я должен мешать тебе? Ешь ее, если хочется. Доставь себе это удовольствие». И он так произнес эти слова, что было ясно: он не шутит. Он искренне не может понять смысла игры, поскольку всякая игра связана с необходимостью причинить кому-то неприятность, поскольку в игре один получает удовольствие, нанося другому обиду...
«Панорама искусств», № 10,
1987 г.
|
