Атос в России больше, чем Портос

Название статьи несерьезное, да и фамилия моя к слезам не располагает...

Итак, 20 лет назад, январь 1978-го. Друг моих друзей Юра Хилькевич, художник и режиссер из Одессы, звонит и говорит:

— Веня, по заказу телестудии «Экран» я запускаю три серии фильма о мушкетерах. Потрясающий сценарий Розовского, гениальные песни Максима Дунаевского на грандиозные стихи Ряшенцева. Веня, я беру тебя на роль Атоса — без всяких проб! Приезжай в Одессу, поищем грим, обо всем договоримся. Мне дали зеленую улицу, все решаю я сам. Согласен?

Чтобы измена театру не выглядела слишком явной, я объяснился шутя:

— Ролями я, сам знаешь, Юра, сыт и к кинематографу отношения не меняю, а согласие даю по двум причинам: мне надоели упреки наших друзей, ушибленных кинославой Высоцкого и Золотухина, а во-вторых, надоела книжка Дюма-отца в руках у моей дочки Лены. Она зачитала ее до дыр, я буду у тебя сниматься и тем самым надеюсь прекратить безобразие.

Через короткое время, уже после визита в Одессу, и переговоров, и пробы грима, снова звонит в Москву Хилькевич:

— Я послал в «Экран» список всех, кого хочу снимать. Утверждать должны хозяин студии Хессин и его команда. Веня, меня только что предупредили, что с «Таганки» не только Смехова, но даже Трофимова не допустят. Я буду стоять насмерть, но ты мне помоги. Выступи на вечере в Доме кино, посветись там перед начальством, ладно?

На сцене Центрального Дома кинематографистов — праздник, 15 лет студии «Экран». Ведет вечер Юрий Визбор. Выступают работники искусств. Очень смешно пародируют дуэт «журналист — актер» Александр Ширвиндт и Андрей Миронов. Поет Николай Сличенко. В зале, кроме трудящихся экрана, — чиновники, руководители... Словом, друзья кино. Я 10 минут шучу по своей бумажке. В фойе Володя Высоцкий и Марина Влади подбадривают: дескать, после такого выступления они должны разрешить «Хилу» (Хилькевичу) тебя снимать в «мушкетерах». Визбор, штатный сценарист «Экрана», подводит меня к начальнику. Б. М. Хессин благосклонно улыбается. Говорим обо всем, кроме главного дела. Привычный диалог по формуле «два пишем, пять в уме»... Что же у нас на уме?

а) Хилькевичу доверяют, на «Мушкетеров» возлагают особые надежды — талантливо отвлечь советский народ от трудовых подвигов; б) Хессин уже пару раз вычеркивал меня из числа кандидатов на роли в других фильмах, но я об этом «как бы не знаю»; в) ненавистную «Таганку» при желании можно обойти, поскольку я много работал и на стороне — как режиссер, писатель, актер в телепередачах; г) наконец, «Три мушкетера» — это все-таки не «Рожденные революцией», и Атос — не Дзержинский. Фильм развлекательный, что с него взять.

Словом, утвердили меня на роль Атоса, а моего товарища по «Таганке» Сашу Трофимова — на роль кардинала Ришелье.

20 лет назад и сами съемки, и рабочий материал, и весь процесс работы — все мне казалось не слишком серьезным, так что победы я никак не мог ожидать. Виноваты в этом и малый опыт работы в кино, и театральная «фанаберия».

Была у меня и своя беда: не отпустил Любимов на съемки из театра. И два месяца летал я по выходным, по средам, на львовскую натуру. Прилечу, схвачу сразу дозу упреков от Хилькевича («мы тут без тебя кровью харкали, пока ты в столице прохлаждался»), сразу — костюм, грим, тренировка драки или стрельбы на свежем воздухе, борода, усы, шпага и белый конь Атоса... Тренер кричит: «Спину, спину держи, граф!» Я не успеваю струсить, слышу: «Мотор!»

Спасибо Мише Боярскому: он научил моего коня, 28-летнего Воска, идти не только рысью, но и галопом. Тот, говорят, аж в двадцати двух фильмах актеров носил — надорвался, видимо, память притупилась. Миша ему все сразу напомнил, и я полетел — как в детских снах, со свистом в ушах. Миша кричит: «Атосик, молодец!» Режиссер кричит: «Мушкетеры, отлично!» Оператор кричит: «Стоп, сняли!» Они сняли, а я все несусь. Сапогами сжимаю лошажьи бока, кричу: «Стой, сволочь!» Узду перебираю, как учили, а он все быстрее вперед, вон из кадра, вон с Украины — куда мчишься ты? Куда несет тебя разбуженная память? А вдруг — за границу? Ору, матерюсь, скорость космическая, на ходу уже с мамой-папой и с детишками простился, вдруг смотрю — овраг впереди! Он бы и его перемахнул, коньком-горбунком бы обернулся. Но тут я, как Илья Муромец, силу безмерную почуял в руках (очевидно, предсмертную), вздернул поводья — конь мой столбом встал. В цирке это «свечкой» называется. Жаль, полюбоваться некому: единственный зритель на земле лежит. Из обморока вывел меня наш тренер и доблестный фехтовальщик Володя Болон (шепотом): «Веня, если ты живой — не признавайся этим сукам. Мы из них оплату трюковых выбьем под твою смерть». И трюковые выбили, и меня оживили. Много ли падшему надо? Выпить водки — и снова в бой.

Выносливость оказалась — как на войне. Видимо, рядом с Мишей Боярским стыдно было трусить. А он один своим куражом реализовал всю романтику книги Дюма. Однажды он чуть не погиб: в одесской Опере снимали проход д'Артаньяна к королеве Анне сквозь команду врагов, и ошибся гвардеец и проткнул Мише боевой рапирой полость рта. Температура сразу — под сорок, зуб выбит, вызвали по телефону маму из Питера... А он очнулся — и в павильон бежит, сниматься! Никто отговорить не сумел. Злой, отважный гасконец — таких больше не делают. Я обижался на него, когда слышал упреки: «Ты прилетаешь на день, тебя снимают крупным планом, чтобы потом подмонтировать к нашей компании. В результате, мы будем на экране — всей кучей, а твой Атос — везде один. За такие номера в Голливуде ты бы специальные деньги доплачивал...» Но он и здесь оказался прав: мой герой стал заметнее других. Я готов «бешеную популярность» Атоса отнести на счет этого киноказуса, мне не жалко, поскольку киноартистом себя не считаю. Да и смешно было, право, получать комплименты в тысячах писем такого рода: «Вы гениально сыграли, особенно когда пели песню «Есть в графском парке черный пруд, там лилии цветут», спасибо большое!» А спеть мне как раз не дали, не успели переделать фонограмму с чужим голосом, под которую я так «гениально» открывал рот. Вот.

Не угадал я, когда пророчил серую, скучную премьеру. За 20 лет «Д'Артаньян и три мушкетера» на моих глазах превратились в обыкновенное чудо. Не будем ссылаться на миллионы зрителей, поднимемся до единиц: умные зрители говорят, что рядом с многочисленной фальшью на экране 70-х годов это было чистое, доброе, крепкое и красивое кино. В своем жанре, разумеется. А я сам недавно отсмотрел и удивился так, словно фильм с годами «вырос», и актеры, как говорят в театре, «разыгрались». Ни секунды не было скучно. И как режиссеру удалось обойтись без двух главных спутников российского экрана: многозначительных обзоров природы и пафоса наружных страстей? Даже приличные нынешние фильмы грешат такими переборами.

20 лет назад я был потрясен поступком Миши Боярского — зимней ночью, после показа третьей серии по телевидению... Мы собрались отметить событие в доме художников Алины Спешневой и Николая Серебрякова. Сидим на высоте последнего этажа, а под нами — угол Театральной площади, заснеженный выступ Большого театра. Наполнили бокалы. Набираю по коду Ленинграда номер Боярского. Линия занята. Тогда звоню по «ноль-семь». Телефонистка (гордо): «Ждите в течение часа». Я ей: «Простите, мы не можем ждать. Мы в Москве — Атос, Портос и Арамис, а там, в Питере, — д'Арта...» — «Ай! Правда?! — теряет девушка остатки гордости. — Давайте ЕГО номер!» Даю. Сразу получаю голос Ларисы, жены гасконца. Миша вырвал трубку: «Алло! Привет. Заболел, черт возьми. Высокая, 39 с чем-то. Спасибо. Жалко, не могу». Я (с бокалом): «Михаил, тут все твои друзья: Алина и Коля, Болон и Дунаевский; Хил в Одессе, ты в Питере, но водка разлита, и ты слушаешь звон наших стаканов — за тебя и за нас...» Каждый чокнулся с трубкой-Мишей, а я объявлял, чей это»чок», в конце хотел добавить что-то лирическое, но в трубке раздалось: «Стоп! Я еду! Ждите!» Далее — сюжет фантастического кино. Миша врет жене, что обязан подъехать к вокзалу — взять посылку от Дунаевского, срочно. «На минутку, и назад». Такси в Пулково, аэропорт, нелетная погода, вьюга. Почтовый самолет. Команда вместо Мурманска рискует лететь в Москву. Москва. Метель. Ни души. Одинокая «Чайка». Спит шофер, с утра встречающий босса из Питера. Миша будит его стуком в окошко. «Чайка» летит к Большому театру. Часа в два ночи гости и хозяева полуспят после еды, питья и дневной работы. Тихо в доме. Вдруг сквозь двойные рамы окон — песня. Между Большим театром и нашим этажом раздается: «Пора, пора, порадуемся на своем веку!» Морозный воздух, дивная акустика, голосище — не для оперы. Миша принимает стакан водки на душу своего населения. Все счастливы. Занавес.

Что еще? За 20 лет в России кухарки не расхотели руководить государством. А в 1978 году в Одессе, рядом с нами, снимался фильм «Место встречи изменить нельзя», и однажды Володя Высоцкий подговорил меня забрать режиссера фильма на день, чтобы самому снять какой-то эпизод. Володя рвался к режиссуре, и в тот день я ему помог. Я ездил по Одессе на новеньких «Жигулях» и давал хозяину автомобиля урок вождения. Слава Говорухин — так звали моего ученика — был вдвойне счастлив: во-первых, я терпеливо учил его за рулем, а во-вторых, он отдохнул от съемок и от неуемного Володи, которому хочется и сочинять, и петь, и играть, и ставить... Слава хорошо снял этот фильм, хорошо умеет водить машину, а теперь рвется руководить государством, хотя он не кухарка...

Давайте будем считать д'Артаньяна ответственным за безрассудство, Арамиса — за тайные страсти, Портоса — за явное чревоугодие, а Атоса — тоже за что-нибудь, чему я названия еще не подобрал, но все равно он мне дороже всех.

«Московские новости», № 2,
19 января 1999 г.