|
"ПОРТРЕТ НА ФОНЕ ГОЛОСА. ЛЕОНИД ФИЛАТОВ" (продолжение...)
...Назад
Сегодня об этом актере говорить легко — он очень популярен, благодаря обширному списку своих киноработ. А
я добавлю: популярен, но почти не известен. В фильмах К. Худякова и А. Митты взял старт кинотипаж Филатова, чтобы
успешно растиражироваться у А. Зархи, С. Соловьева, К. Шахназарова и снова и опять у Худякова, у Митты... Острый
профиль, острая речь, острое обаяние (чтобы не сказать привычно: "отрицательное обаяние"). И к исходу краткого
шестилетия герой Леонида Филатова обворожил миллионы сердец. Но миллионам неинтересно задумываться, какие черты
кумира открыл экран, а какие черты "остались за чертой". Миллионам зрителей СССР образца 1983-1989 годов пришелся
по вкусу герой "Экипажа": стройный, усатый, быстрый, речистый, сексуальный симпатяга. Пройдет два-три года (или уже
прошли?) — и будет так, как бывает у миллионов: явление нового кумира понижает цену вчерашнего. Герой 90-х годов -
кто он? Бородатый, рассудительный, немногословный и широкоплечий — может быть, и не такой, но все равно не Филатов.
К чему моя антипопулистская речь? К тому, что именно осталось за чертой зримого портрета экранного Филатова. Мне
кажется, диапазон дарования этого актера мог бы удивить киномир так сильно, что никакие превратности вкусов не
поколебали бы успеха, не понизили бы его планки.
Я скажу опасную вещь: при каких-то обстоятельствах времени, места и случая Леонид Филатов смог бы создать
вечный шедевр уровня Чарли Чаплина. Кого предыдущее не оглушило, тот меня поймет: уникально совпадение талантов в
одном отдельно взятом художнике. Зоркость наблюдателя жизни. Чувство формы. Чувство юмора. Пластичность, чуткость
к природе человеческого характера. И — наиважнейший — авторство. Он умеет предаваться игре до дна, до детской
наивности, до глупости. Актера, который умеет уйти из жизни в жизнь — из реальной в персонажную, — называют хорошим
актером. Он верит, что он — Горацио и что ему надо немедленно выручить друга Гамлета, — и мы верим, и мы уходим из
жизни реальной в жизнь воображаемую. Но среди настоящих актеров есть особый и узкий круг таких, кто, уходя от себя
к образу, не расстается с чувством слова, с авторством. Авторство — это как музыкальный слух, как юмор. Слух
музыканта согревает любое слово на сцене, природный юмор светится в глазах. Авторство — в крови данного актера, и
его абсолютный слух на красоту языка — дополнительная приправа, постоянная пища для удовольствия зрителям.
Вот мы играем с ним вместе "Мастера и Маргариту" Булгакова и Любимова. У меня здесь самая любимая из ролей
(Воланд), у Лени — самая скороспелая (Мастер). Репетировал он ее поздно, когда спектакль восстанавливал режиссер А.
Вилькин. Любимов тогда еще работал на Западе — "врагом народа" и "отщепенцем". И вот мы играем рядом на сцене.
Первый исполнитель роли Мастера, Дима Щербаков — на гастролях за рубежом. Леонид Филатов запоминает все мизансцены,
все переходы, текст знает так, как никто на свете. То есть актер обладает совершенной памятью. Это важная черта
характера. Он не запоминает, он — фотографирует мозгом все, что ему поручается. Играем Булгакова, в зале царит
возбуждение, в театре торжество любви и справедливости. Зрителю ни на секунду не покажется, что один из главных
исполнителей — впервые играет сегодня. А мы, партнеры, это знаем и чувствуем. Но как чувствуем? Если бы я, скажем,
играл впервые, меня бы подводили неточности в тексте, в паузах, в срывах мизансцен. У Лени Филатова этого нет. Он
помнит все, даже если сам этого не понимает. Он чисто проводит всю линию Мастера. Но его сегодняшнюю отличает от
других, нескороспелых, работ одно обстоятельство. Если в других ролях названное мной авторское чувство, слух на
Слово — только приправа, добавочный эффект, то в новой роли — это ведущий элемент, актеру просто невозможно
увлечься и забыться — до детства и до глупости. Зритель не заметит разницы, ибо актер недостаток привычности
компенсирует соавторством. Мы играем вместе мой любимый спектакль. В одной сцене я досадую, что Леня затянул
реплику, в другой слышу больше напевности, чем чувства, но ни разу за весь вечер ни мне, ни другому актеру, ни,
тем более, зрителям Филатов не даст повода обвинить его Мастера в двух самых тяжких грехах на сцене: в скуке и в
фальши.
Я выбрал нарочно роль нечаянную, не отработанную, чтобы ярче осветить лицо артиста. Редкость — такая
память. Редкость — такое чувство слова. Редкость — умение владеть любой аудиторией. И ни разу не сфальшивить и ни
разу не позволить публике заскучать.
Но и лучшие роли в любимовском театре — Пушкин в "Товарищ, верь..." или Барон и Сальери в недавней премьере
"Пир во время чумы" — даже они взяли небольшой слой филатовского потенциала...
Вопрос. Почему, несмотря на фиговые отношения с Юрием Петровичем до 1983 года, несмотря на
недозагрузку ролями, морально-этические дискуссии и вообще напряженку в труппе — ты, Леня: а) не ушел в отчаяние,
б) остался верным Любимову и даже, я помню, более верным учителю и школе Таганки, чем наши с тобой общие друзья -
ветераны?
Голос Лени. Это такой комплиментарный вопрос, который предполагает нескромный ответ: мол, это потому,
что я честный, верный и высокопорядочный человек, иначе, мол, не мог, мол, так уж воспитан... Но если говорить об
этом всерьез, то для меня самого загадка, почему ряд актеров, взлелеянных и обласканных Любимовым, не восстали
против ведомственных и партийных властей в пользу Любимова, когда его лишали гражданства. Ведь смертельной
опасности — это и тогда было понятно — ни для кого это не представляло. Ну, выгнали бы из театра, ну, запретили
бы сниматься, ну, не пустили бы в течение трех-пяти лет за границу. Это вполне приемлемая цена за удовольствие
чувствовать себя порядочным человеком. Мы с тобой не были ни мудрецами, ни провидцами и никак не могли знать, что
вскоре придет Горбачев и Любимов вернется на родину. Уход из Театра на Таганке носил для нас трагический и
необратимый характер — мы прощались с ним навсегда. И ничего героического тут не было, никто не ожидал никакой
награды за этот поступок, скорее наоборот, ждали расплаты (и она пришла, хотя и не такая суровая, как мы
представляли, — все-таки на дворе было уже другое время). Лично я поступил как эгоист: я знал, что если я останусь
в этом театре после всего, что тут произошло, то потом мне всегда будет плохо. Поэтому пусть будет плохо в течение
какого-то периода сейчас, чем потом — всегда.
Сейчас многие рассуждают, правильно это или неправильно, что ушли. Нельзя, мол, было раскалывать театр,
надо было сохранять здание, надо было верить в возвращение Любимова, надо было обмануть чиновников мнимой
послушностью. До того даже договорились, что наш уход из театра — это, мол, чуть ли не капитуляция перед волей
чиновников. Вот, оказывается, сколько оттенков имеет наша отечественная нравственность!..
Я считал, что сопротивляться насилию — это норма, ан нет, оказывается, у нас на этот счет существует еще сто
нормативов!..
Лично я не ценю поступки, которые в позднейших трактовках могут иметь сто толкований. Я ценю поступки,
которые совершаются на уровне нравственного рефлекса. Нетерпимость к двусмысленности, кстати, прививал нам и сам
Любимов. То есть не то чтобы вдалбливал нам это словами, а просто жил, работал, ссорился, репетировал, разговаривал
с начальством, и мы это наблюдали... Наверное, постоянно быть уверенным в своей правоте — это не самое лучшее
качество, все-таки человеку свойственно ошибаться, иногда ошибаться трагически. Но на особо крутых виражах должны
же мы за что-то держаться, чтобы не сорваться в пропасть. Хоть за какие-то нравственные постулаты. Жизнь, конечно,
бесконечно сложна, многовариантна, невычисляема, но даже из этого хаоса человечество каким-то образом вычленило для
себя десять заповедей...
Что касается верности Любимову, то тут, конечно, еще и чувство благодарности. Нельзя сказать, что у нас
были "фиговые" отношения, просто периодически возникали конфликты, и даже не по моему поводу, а по поводу других
людей, к которым, как мне казалось, он бывал несправедлив. Но не забудем, он всегда был моим Мастером, я испытывал
к нему (и испытываю) трепетное уважение, считал (и считаю) его гениальным человеком, поэтому во все времена для
него не стоило больших усилий погасить "сполохи" моего темперамента.
Он подарил мне Таганку, которую я считаю счастливейшим периодом своей жизни. Могу ли я (да и смогу ли
когда-нибудь?) обижаться на человека, сделавшего мне такой подарок, дольше пяти минут?..
Вопрос. Леня, а кто такой "Современник"? Помимо горячей благодарности за приют, что у тебя осталось
в памяти актера? Прекрасная, но другая школа? Мудрость старших братьев? Удивительные мастера? Повод бросить
актерство к черту и уходить в кино, к Федоту, к режиссуре?
Голос Лени. О "Современнике" у меня самые теплые воспоминания. Действительно, прекрасная, но другая
школа. Действительно, старшие братья. Действительно, удивительные мастера. И, не забудем, Веня, благородные люди.
Когда партийные и министерские чиновники жаждали нашей крови и требовали нашей выдачи, они нас спрятали и не
отдали. Причем не без последствий для себя. Это то, что я всегда буду помнить. По нашим "железным" временам
благородство — большая редкость. Не хочется грешить, но я часто думаю, что могло бы быть с нами, случись подобная
ситуация в нашем родном доме, на Таганке? Как бы повели себя тогда наши товарищи? Подчеркиваю, не сейчас, а
тогда?..
В самом начале таганского пути Леонид Алексеевич казался на двести процентов театральным зубром. Я, между
прочим, дал его имя-отчество своему герою в давней повести об актере. Мне очень нравилось работать с Леней. Когда
Любимов поручал новому актеру роль "как бы моего плана" (то есть — "мою роль"), и в дальнейшем, когда ему пришлось
вводиться на мои роли (пока я летал на съемки) — во всех случаях закулисной щекотливости Леня ни словом, ни духом
не изменял ни нашей дружбе, ни своему достоинству. Незлобивость и неподозрительность — очень славные и всегда
редкие качества в театре.
В 1968-73 годах я снял свои пять-шесть телепостановок, в основном на поэтическом материале. Филатов сыграл
у меня главные роли — и за Маяковского, и за Н.Некрасова, и Фредерика Моро в двухсерийной версии по Флоберу (по
"Воспитанию чувств"). Везде, кроме Флобера, с ним работать было очень легко. Я думал, потому, что мы товарищи, плюс
единство школы. Теперь мне кажется, дело в его четкости профессионала. Актер выполняет задания режиссера, и в этом
суть профессии. Привычная в театрах нашей страны патология — это дебаты актера с режиссером, глупые споры,
приводящие к серости на сценах. Послушайте, о чем они месяцами спорят и посмотрите, что они в результате играют, -
и согласитесь, что "нищенская зарплата" актеров у нас в большинстве случаев — государственная благотворительность,
пособие бездельникам — и, очень часто, "народным" и "заслуженным" бездельникам СССР. Филатов — профессионал,
поэтому режиссерам с ним работать гораздо легче, чем с большинством других. Разные мастера, разные школы, разные
характеры — и все сходятся на этом. И Юрий Любимов, и Галина Волчек, и Александр Митта, и Сергей Соловьев...
Мне было трудно с ним во "Фредерике Моро". Вернее, все было ладно и дружно, пока мы репетировали кино как
спектакль. Флоберовский провинциал, победивший Париж, расчетливый хищник, обманувший простодушных буржуа,
пожиратель сердец с запоздалыми муками совести... Леня вел свою роль остроумно и изящно. Мне не позволили снимать
Владимира Высоцкого, и назначение Филатова было и поздним, и спасительным. Пересмотреть свой взгляд на героя
оказалось нетрудно. Трудности начались на стадии съемок. На нас очень давили темпы, а я люблю работать быстро.
Филатов всегда до этих пор шел в ногу, если не с опережением. И вдруг — тормоза. Надо снимать, а он возится с
гримом, придирается к одевальщице, просит оператора еще и еще раз проверить в камере: хорош ли он? Все
телегенично?.. Отлично? Я взвывал от этих задержек, все нечистоты моего характера окатывали Леню с ног до головы.
Но он, странное дело, и не обижался, и… не торопился. Так и застряло в памяти его нестандартное поведение зимой
1973 года в Останкине.
А теперь я должен сделать признание. Я понял лишь недавно, что сам был неправ. На стадии театральной мы
работали дружно, согласованно — там я знал свое ремесло. На стадии же съемок нужно было исходить из мнения
оператора. Меня раздражало, что актер хочет выглядеть лучше, чем он есть. Я боялся, что эта не к сроку поспевшая
"дамская слабость" обворует актерскую свободу, убавит успех импровизаций — словом, ты работай и не думай, что тебя
снимают. Тебя не снимают, а подсматривают — тогда и будет естественной, а не киношной правда игры… В теории-то это
верно, но на практике этой правде должна предшествовать тщательность подготовки на главном рубеже кинопроцесса -
от объектива к субъективу, от камеры к актеру. Видимо, к 1973 году, сознательно или интуитивно, Леонид Филатов
обретал вторую актерскую профессию, в отличие от меня, который и до сего дня ее не понимает. Киноактер Филатов
начинал теснить театрального близнеца. Нерастраченное на сцене, казалось, должно востребоваться на экране…
Вопрос. Кто из кинотворцов мира тебя обворожил? Какие фильмы тебя более всего осчастливили?
Голос Лени. О, это очень большой разговор, пятью минутами тут не обойдешься. Я люблю самое разное кино.
Люблю Бунюэля, Бергмана, Брессона, Тарковского, Трюффо, Годара, Малля, Фассбиндера, Херцога, Германа, Михалкова,
Соловьева, Формана, Паркера, да мало ли кого еще!.. Но больше всех люблю Феллини.
А если говорить об отечественных режиссерах, с которыми мне приходилось работать, то это — Митта, Соловьев,
Рязанов, Зархи, Ершов, Шахназаров. На первом месте, конечно, Худяков, который привел меня в кино и с которым мне
наиболее комфортно работать. Любимая картина — "Успех"…
Накануне рождения киноактера, как бы сказал беллетрист, "ничто не предвещало перемен". Более того, все как бы
противоречило будущей кинославе. Смотрите, каковы прихоти искусства: я ясно помню свои впечатления по поводу
филатовской некиношности... Леня — театрал до мозга костей, он блестяще передразнивает манеры, походки, речи, он
хорошо двигается, хорошо чувствует зал. Он вахтанговец и любимовец — где уж тут кино с его тонким шелестом ресниц
на крупном плане? Филатов — яркий актер, и его потому не снимают в кино, что там нужны бледные и медлительные
"психологисты"... Его не снимают — и это было явно, — потому что в кино нужны слащавые красавцы, могучие Жаны Маре
или уж комические Фернандели... Короче, его не снимают и снимать не будут, не годится в кино, и слава Богу. Так
казалось тогда.
Единственно, что удивляло: кино было к нему равнодушно, а он был его фанатиком. Бывают серьезные физики,
которые дома забывают всякую науку и пишут стихи, и хранят зачитанные книги поэтов, и знают всю поэзию — вдоль и
поперек. Такова была отчаянная любовь киномана Филатова. Отчаянная и неразделенная. Разбуди его ночью и задай любой
вопрос из прошлого и из настоящего про кино — ответит без промаха. Как из рукава фокусника вылетают километры
пестрых лент, так из уст Леонида проливались на собеседника имена актеров, режиссеров, точные даты, названия
студий, фамилии авторов, география и биография кинопланеты... Его близким другом был не кто-нибудь, а Владимир
Дмитриев — один из лучших тогда специалистов по западному кино. В глухие годы тотальных запретов Леня Филатов
придумывал способы обходить закон и увозил всю труппу Таганки в Белые Столбы, в запасники Госфильмофонда — по
хитрой бумаге с печатями, по сговору с В. Дмитриевым.
И вылезали на свет Божий из-за семи печатей, и потрясали наше воображение запретные плоды настоящего
кинематографа — и Пазолини, и Форман, и Феллини, и Полански, и венгры-"антисоветчики", и Анджей Вайда -
"последовательный враг социализма"... И вот большой экран ответил ему большой взаимностью. К исходу 1989 года мой
славный товарищ по театру приобрел следующий гонорар за бескорыстие любви к экрану: всесоюзную славу актерского
лидера прошедшей кинопятилетки, устойчивый авторитет среди кинодеятелей, почетное звание, титул секретаря Союза
кинематографистов, международные премии, фестивальные призы и прочая, и прочая, и прочая...
И рядом с этим — издерганность, измотанность, подорванное здоровье, неспособность бросить курить в день по
миллиарду сигарет, разочарованность в кинопроизводстве, отказы от съемок...
В альбоме филатовских лиц мы пролистали, таким образом, немало листов. Сегодня, в конце 1990 года, судьба
наносит неожиданный набросок на чистый лист. Филатов играет в Театре на Таганке, но играет очень редко. В основном,
два спектакля. Это "Пир во время чумы", который Любимов считает недоделанным по вине актеров, и актеры считают его
не самым лучшим, не уточняя кто виноват. Филатовские роли — исключение, но этот удачный свой спектакль он тоже
играет нечасто. Второе название — "Владимир Высоцкий". Здесь его участие непременно, как незаменимы еще несколько
человек, и Губенко в том числе. Так что вечер памяти поэта и актера идет крайне редко. Впереди в репертуаре театра
пока нет известий о будущих ролях Леонида, на это была его воля. Усталость от театра, который так мало
воспользовался его дарованиями.
В кино в обозримом будущем он тоже не снимается. Типаж использован, актер честно ему послужил. Новые,
особые, отличные от привычки черты актерского имиджа мелькнули в "Успехе" К. Худякова и, на мой взгляд, совсем
решительно — в фильме Эльдара Рязанова. Актер театра и актер кино, оба, судя по всему, взяли тайм-аут. Вся энергия
и все заботы посвящены новой странице альбома: Леонид Филатов — кинорежиссер. Он меняет трассы, но сам при этом
верен первому и главному делу жизни: фильм о театре, о превратностях актерской и человеческой жизни.
Я очень верю в настоящий успех этого предприятия, ибо все слагаемые будущей суммы — высокого качества. И
литература, и кино, и театр, и поэзия, и дружба, и любовь...
Вопрос. Какое направление сегодня спасительно: а) в театре, б) в кино, в) в твоих профессиях?
Голос Лени. Я думаю, сегодняшние театр и кино (да, наверное, отчасти и литература) слишком агрессивно
напирают на зрителя и читателя. Это своего рода доктринерство: политическое, эстетическое, в общем, клановое. Кто
любит Сокурова и не любит Соловьева — тот дурак. Кто наоборот — тот дурак с противоположным знаком. Упаси тебя Бог
в этой компании сказать, что тебе симпатичен Михалков, — тут же увидишь снисходительные ухмылки. А в той компании
небезопасно хвалить Германа — рискуешь нарваться на ссору.
Мы живем в жестокое время, и такие реакции перестают удивлять. Они лишь свидетельство нашего общего
одичания. А между тем аудитория разучилась плакать. И не потому, что мало хороших мелодрам (плачут не только на
мелодрамах), а просто всеобщее огрубление чувств коснулось и слезоточивых желез. Искусство не может изменить жизнь,
но оно способно смягчить нравы. Собственно, это всегда и было главной его задачей. А если перевести этот тезис на
язык сегодняшнего страшного времени, то искусство сегодня обязано лечить душу. Сегодняшний человек утратил реальные
представления о категориях "жизнь" и "смерть", у него нарушена связь с природой, он не задумывается о своей
генетической связи со всем человечеством, он лишен возможности четко осознавать понятие "грех", он воспринимает
свое существование только в видимых им пределах, то есть от рождения до гроба, и его пониманию недоступны разговоры
о бессмертии души...
Мне кажется, сегодняшнему зрителю (я имею в виду массового зрителя) как никогда нужны внятные, добрые,
нежные истории (не сусальные, а именно нежные), способные заново научить человека сочувствовать, сострадать,
плакать. Причем сделано это должно быть, конечно, средствами искусства, а не хладнокровным знанием технологии, как
выдавить, из публики слезу.
Я написал трогательную (как мне кажется) историю об артистах. Почему об артистах? В наше неблагодарное
время память людей стремительно атрофируется. Те, кого еще вчера страна носила на руках, старятся и умирают в
безвестности и одиночестве. Кто-то из любимцев публики умер уже десять лет назад, а публика зачастую об этом даже
и не подозревает. Ушли Владислав Дворжецкий, Валентин Зубков, Изольда Извицкая и многие, многие, многие... Кто же
о них поплачет, если не свой брат артист?..
Среди множества памятных фотографий моего семейного альбома выбираю те, где мы с Леней в трех разных действиях
нашей "общей пьесы".
Фото первое — мрачные наши физиономии соответствуют настроению января 1986 года. Мы с Леней на сцене
московского Дома работников искусств. Почти нелегально проводится вечер памяти Владимира Высоцкого. Мы рассказываем
о личности и поэзии Владимира Семеновича, при этом, как тренированные советские дети Цензуры, даже не замечаем, как
ловко обходимся без упоминания Ю. Любимова. Мы кружимся словами над площадью своего "прекрасного прошлого". И в
глазах Филатова на фото я ясно читаю: нету с нами Володи, и не будет; нету с нами Любимова, и не будет; нету у нас
дома, и здесь тоже нету надежд...
Второе фото — жизнь движется вперед. За кулисами "Современника" мы все, и Леонид тоже, смеемся почти
безмятежно: Тбилиси, гастроли авторского вечера "Дилетанты". Мы отыграли, отчитали, отсмешили — и вот нас на память
просили отсняться зрители. О чем говорит улыбка моего товарища? Спасибо милым коллегам: и Вале Гафту, и Гале
Волчек, и всем, кто пожелал добра и оказал нам честь сберечь свою душу и тоску в гостеприимном доме. Спасибо
зрителям, которые так оглушительно хохочут и аплодируют Филатову-автору и Филатову-исполнителю. И еще спасибо
пробившемуся лучику надежды: на дворе май 1987 года, и мы уже вернули свои трудовые книжки в родной дом, на
Таганку. Еще под запретом имя Любимова, еще не известно, сколько сумеет и успеет Николай Губенко в его новом
качестве худрука театра, но мы уже достаточно одарены новостями, чтобы улыбались наши только что мрачные
физиономии...
Третье фото — май 1988 года, и мы с моей женой Галей в гостях у Лени и Нины. Об этом дне можно было мечтать
только в сладком сне. Оказывается, сладкий сон можно снять на пленку: Юрий Любимов, гражданин Израиля, на 10 дней
по приглашению Николая Губенко приехал в Москву, где его спектакли все еще идут без его фамилии. Нина Шацкая и Леня
Филатов принимают гостей: Ю.Любимова, Н. Губенко, Ж. Болотову, нас с Галей. Фото на память.
Сегодня время убежало гораздо дальше сладких снов и безмятежных улыбок. Из семейного архива, рядом с тремя
фотографиями ложится рижский журнал "Кино", № 1 от 1986 года. В ряду журналистских бесед-портретов, сделанных моей
женой, очень памятны две работы — о Валентине Гафте и вот эта, о Филатове. И Галя, и Леня ловко обходятся без имени
Любимова, но никак не могут обойтись без любви и благодарности — к Дому, к Театру, к профессии и к друзьям...
Цитирую:
"...Г. Аксенова. Какова, по-вашему, идеальная модель театра?
Л. Филатов. Идеальный театр — компания друзей, где обязательно должен быть человек, способный быть
генератором идей. Я, например, им быть не способен. Как исполнитель я гораздо полезнее. Идеальный спектакль
делается на определенных артистов, как часто в кино сценарий пишется на конкретного актера. Если актер заболевает
или умирает — спектакль не должен идти, как это было с "Гамлетом" в Театре на Таганке, когда умер Владимир
Высоцкий.
Г. Аксенова. Сейчас у вас налицо "сезон удачи". Не кажется ли вам, что человек, не переживший
провала, может стать самоуверенным? Не грозит ли это вам?
Л. Филатов. Я надеюсь, что нет. У меня в характере, мне кажется, присутствует обратная черта -
постоянное, и часто беспричинное, самоедство, вечный "раскосяк". Надеюсь, они спасают меня от самоуверенности.
Когда человек слишком удачлив — это весьма подозрительно, за этим скрывается либо тайна, либо его ждет чудовищное
возмездие, потому что удачи могли быть авансами под что-то, что ты не можешь оплатить.
Г. Аксенова. Что для вас самое важное на сегодняшний день?
Л.Филатов. Сочинительство. Может быть, если бы у меня это получалось, я бы хотел чего-нибудь
другого.
Г. Аксенова. Как вы решили стать актером?
Л. Филатов. В десятом классе я сообщил всем знакомым, что поеду поступать на режиссуру во ВГИК.
Приехал в Москву сразу после выпускного бала с группой одноклассников и был уверен, что поступлю. Это все от
провинциальной наглости, а не от уверенности в собственных силах. Потом я понял, как огромна Москва и как в ней
много таких "гавриков", как я. Выяснилось, что во ВГИКе меня никто не ждет. Мои работы не были готовы пройти
предварительный литературный конкурс, и я подумал, что мне еще рано заниматься режиссерским трудом. От своего
одноклассника я узнал, что он поступает в Щукинское училище на актерский факультет, и пошел вместе с ним. Дело было
вечером. Толпа абитуриентов схлынула. Я читал собственные стихи, свою прозу и басню Ф. Кривина. И удача! А пришел
бы я днем, от жары и от ужаса (который передается от поступающего к поступающему) мог бы сломаться, и ничего бы не
получилось. Так я и ходил по вечерам сдавать экзамены. И поступил. У нас был хороший курс: В. Качан, Н. Русланова,
А. Кайдановский, И. Дыховичный, Е. Маркова. Часто я сам писал отрывки, и мы их разыгрывали. В училище у меня
окончательно укрепилось желание писать..."
...В моем домашнем архиве — кутерьма, найти нужную бумагу всегда проблема. Но среди вороха своих и чужих листов,
писем, записок страницы, написанные Л. Филатовым, очень выделяются. Во-первых, у него очень красивый почерк.
Во-вторых, у него самые аккуратные листы. Кому бы и в какой бы спешке не писал Леонид, глядеть на его письмо -
удовольствие. Мне кажется, психологи-графологи обязательно в его манере писать нашли бы яркое отражение
деликатного, интеллигентного характера.
Почему у меня так много его листов? Потому что, организуя веселые капустники на Таганке, я долгое время
привлекал к совместным проделкам и его, и Владимира Высоцкого. Вот какие замечательные вещи сочинял Филатов к нашим
вечерам. Вот — от имени Евгения Евтушенко:
"На станции Зима случилось так:
Неграмотная русская снабженка
Сказала мне по-нашенскому: "Женька!
Етит-твою, туды-твою, растак!.."
Потом, садясь в проезжий самосвал,
Она меня похлопала по заднице,
А это для поэта, как вы знаете,
Дороже самых искренних похвал!
Я с Запада сейчас едва-едва
И навидался всякого, товарищи,
Но чтоб вот так, по попке, ободряюще -
Такого там дождешься черта с два!..
Завмаг в России больше, чем поэт.
Не всем дано завмагами рождаться.
Лишь в тех живет великий дух гражданства.
Кто не читает книжек и газет..."
А вот какие пародийные строчки на Маяковского придумал Филатов, и их складно, зычно, дружно орали
таганковцы у нас на сцене накануне обещанных гастролей за рубеж:
"Вставайте, артисты Таганки,
Работники и бедняки!
Динары, доллары и франки
Зажмите в железо руки!
Хотим
хоть раз
На Мон-
парнас!
Довольно вам жаться в сторонке,
Довольно в обозе плестись!
Трудящие хочут дубленки!
Трудящие хочут стриптиз!"
В спектакле "Послушайте!" была яркая сцена, где, как в театре "Синяя блуза", гортанно выпаливали актеры
"Азбуку революции", руками тряся над головой кубики с буквами, например "А":
"Антисемит — Антанте мил!
Антанта — сборище громил..."
или "И":
"Интеллигент не любит риска
И красен в меру — как редиска..."
Это Маяковский.
А вот Филатов, 1977 год. Что ни частушка, то хохот зала, ибо хороши и юмор, и намеки на домашние темы.
Буква "В":
"Ван Гог всю жизнь любил оладьи.
Высоцкий — муж Марины Влади".
Буква "Е":
"Ефремову плевать на Брука.
Его пример — другим наука".
Буква "И":
"И шеф не без греха: однако
Играл Кубанского казака..."
Намек на участие Юрия Любимова в комедии сталинского солнечного кинематографа.
И очень развеселила наш полный зал частушка о нашем Рамзесе Джабраилове, епиходовскне злоключения которого
вошли в таганские анекдоты.
Буква "Р":
"Рамзес — живучий дух Таганки!
Рамзеса можно класть под танки!"
А вот еще пример шутливой поэзии Филатова, где и точность зеркального подражания стилю Евтушенко, и
актуальность юмора, и вместе с тем живая грусть нашего "прекрасного прошлого" — это читал в капустнике 1974 года
Валерий Золотухин, поскольку он же читал всерьез пародируемое стихотворение в спектакле "Под кожей статуи Свободы"
по Евг. Евтушенко (напомню, что в афише этой любимовской премьеры Леонид Филатов впервые бы объявлен как режиссер):
"Придут иные времена.
Взойдут иные имена,
А зритель спозаранку
Все рвется на Таганку!
Ты не завидуй, будь мудрей.
Артистов бедных пожалей -
Ведь как ни озоруют,
А пьесу им зарубят!..
Приходят хмурые вожди,
Садятся мрачно впереди
И, вглядываясь в сумрак,
Молчат и комплексуют...
Вот так живем все десять лет,
А конкурентов нет и нет.
На тыщу анонимов
Пока один Любимов!
Прошло достаточно времен,
Да что-то нет других имен!.."
Вот такой залихватский патриотизм на поэтическом материале. Прошло еще шестнадцать лет, и нынешнее уже не
рифмуется, не вышучивается. Серьезный возраст, тревожный контекст жизни страны и очень важный период у поэта,
актера, сценариста и — уже — кинорежиссера Леонида Филатова...
Мой предпоследний вопрос. Было бы время (вздохнем), о чем бы ты написал, о каком из периодов своей
жизни? О ком из спутников? В прозе? А в стихах — про что?
Голос Лени. Я уже давно собираюсь написать... повесть — не повесть, ну, в общем, что-то похожее на
повесть. О юности. А юность моя проходила в Ашхабаде. Когда я впервые оказался в Москве и поступил в театральный
институт, я стал очень тосковать по Ашхабаду. Каждый день рассказывал своим новым московским друзьям о Востоке, о
тамошних нравах, о приземистой архитектуре, о текинском базаре, об ашхабадских газетчиках. И о крупных звездах на
постоянно чистом небе. Звезды там были действительно особые. По сравнению с колючими, слепенькими невыспавшимися
звездами средней полосы, ашхабадские звезды казались неправдоподобно огромными. Чуть ли не с тарелку величиной.
Так я хотел назвать повесть о юности — "Звезды величиной в тарелку".
Что же касается стихов, то я просто не знаю, про что они у меня все. Видимо, к стихам не очень применим
предлог "про…". Во всяком случае, до той поры, пока они не написаны. Начинаешь вроде бы про одно, а получается
иногда совсем про другое...
Вопрос напоследок. Что бы ты мне лично посоветовал как средство от тоски? Уйти от чего к чему?
Уехать откуда куда? Остаться как есть? Встать в очередь на внимание к завтрашнему кинорежиссеру Л. Филатову?
Голос Лени. Венечка, нам надо чаще видеться. Вот встретимся, разопьем бутылочку коньяку, поболтаем о том
о сем — и жизнь опять покажется вполне сносной…
|
